— …Я тогда сама себя ненавижу.
Марина не дышала. В горле стоял ком. Она слышала, как мать шмыгнула носом, как звякнула ложка о край чашки. На кухне горел только ночник — тот самый, с абажуром из бабушкиного платка. Марина знала этот свет. Он всегда казался ей тёплым. Теперь он был как чужой.
— Да, Валь. Я знаю, что ты скажешь. Что я должна была раньше. Что я и сейчас могу. Но я не могу. Я боюсь, что она останется одна. Как я. И что это будет моя вина.
Пауза.
— Нет, не из-за отца. Отец… Он был не плохой. Он был никакой. Понимаешь? Никакой. Я двадцать восемь лет прожила с человеком, который меня не видел. И я привыкла. Я думала, что это и есть любовь. А потом он умер, и я даже не заплакала. Я просто стояла у гроба и думала: «Господи, я свободна». И мне стало стыдно. Так стыдно, Валь, что я до сих пор не могу об этом говорить.
Марина зажала рот рукой. Она никогда не слышала, чтобы мать так говорила об отце. Отец умер, когда Марине было двадцать. Он был тихий, всегда в очках, читал газету за завтраком. Она не помнила, чтобы он обнимал мать. Не помнила, чтобы они смеялись вдвоём. Просто жили. Как соседи.
— Я не хочу, чтобы она так. Я не хочу, чтобы она думала, что это нормально. Что это семья. Это не семья, Валь. Это одиночество вдвоём. Я знаю. Я в нём жила.
Ещё пауза. Мать, видимо, слушала.
— Он ей не звонил. Я знаю. Она бы сказала. Она бы не смогла промолчать, если бы он позвонил. Она бы ждала. А она не ждёт. Она сюда приехала и легла спать, как будто всё уже решила. Только сама себе ещё не сказала.
Марина почувствовала, как по щеке потекла слеза. Она не вытирала. Лежала и слушала.
— Нет, я не буду с ней говорить. Не сегодня. Пусть выспится. А утром… Утром я просто спрошу, что она хочет на завтрак. И всё. Если она захочет сказать — скажет. Если нет — я не буду. Я же мать, а не судья.
Мать усмехнулась. Горько.
— Хотя какая из меня мать, Валь. Я её всю жизнь учила терпеть. Своим примером. Молча. Я думала, что если я не скажу ничего плохого, то она будет счастлива. А получилось, что я её научила молчать. И теперь она молчит. Как я. Только я уже своё отмолчала, а ей ещё жить.
В трубке что-то заговорило. Мать долго слушала. Потом сказала:
— Ладно. Поздно уже. Ты тоже ложись. Спасибо, что выслушала. Я завтра позвоню. Да. И тебе того же.
Щёлкнул выключатель. Шаги. Скрип половиц. Дверь в комнату матери закрылась.
Марина лежала в темноте. Слёзы высохли на висках. Она смотрела в потолок и видела трещину. Она знала её наизусть. Как знала каждый свой день с Игорем. Как знала, что утром он не позвонит. Как знала, что если она вернётся, ничего не изменится. Будет та же квартира, тот же диван, тот же человек, который смотрит сквозь неё.
Она повернулась на бок. Сняла кольцо. Оно было тонкое, уже немного стёртое. Она положила его на тумбочку. Оно звякнуло. Тихо. Но в тишине прозвучало как приговор.
Потом она закрыла глаза. И впервые за много месяцев уснула без снов.
Утром её разбудил запах блинов. Мать пекла блины. Как в детстве. Марина умылась, надела вчерашнюю футболку, вышла на кухню. Мать стояла у плиты, спина прямая. Очки на цепочке. Халат тот же. Как будто ночи не было.
— Доброе утро, — сказала Марина.
— Доброе, — ответила мать, не оборачиваясь. — Садись. Блины готовы.
Марина села. На столе была сметана, варенье, чай. И солонка с отбитым краем. Марина взяла блин, свернула его. Откусила. Вкусно. Как всегда.
Мать села напротив. Смотрела поверх очков. Молча.
— Мам, — сказала Марина.
— М?
— Я развожусь.
Мать не вздрогнула. Не ахнула. Просто отложила вилку. Посмотрела на дочь внимательно. Долго.
— Ну и правильно, — сказала она.
Марина удивлённо подняла брови.
— Ты… не против?
— Я? — Мать покачала головой. — Я, Марина, всю жизнь была против. Только не того. Я против того, чтобы ты жила, как я. А развод — это не против. Это за.
Она встала, подошла к дочери, обняла. Крепко. Так, как не обнимала давно. Марина уткнулась ей в плечо и заплакала. Мать гладила её по голове и молчала. Только руки у неё дрожали.
— Всё, — сказала она наконец. — Хватит. Ешь. Потом поедешь.
— Куда?
— Куда надо, — сказала мать. — Заявление подавать. Или что там сейчас. Я не знаю. Но ты поедешь.
Марина вытерла лицо салфеткой. Посмотрела на мать. Впервые за долгое время ей стало не страшно. Не пусто. Просто было. И это было хорошо.
Через час она села в машину. Мать стояла на крыльце, в халате, скрестив руки. Марина опустила стекло.
— Мам.
— Что?
— Спасибо.
Мать кивнула. Ничего не сказала. Только сдвинула очки на кончик носа и посмотрела ей вслед.
Марина завела мотор. Дорога была пустая. Впереди был город, суд, бумаги, разговор с Игорем. Всё это было неприятно. Но не страшно. Потому что она знала: если что, на даче горит свет. И мать ждёт. Не спрашивая. Просто ждёт.
В городе она первым делом заехала не домой, а в юридическую контору на Садовой. Там сидела женщина с усталыми глазами и спросила:
— Развод? Дети есть?
— Нет.
— Имущество?
— Квартира его. Машина моя.
— Тогда всё просто. Заявление. Госпошлина. Через месяц — суд.
Марина кивнула. Подписала. Когда вышла на улицу, телефон завибрировал. Игорь. Она смотрела на экран, пока звонок не прекратился. Потом убрала телефон в сумку. И пошла по улице. Мимо людей, мимо машин, мимо всей той жизни, которая больше не была её.