И Ульяна пошла вперёд, босая, бесшумная, с пустым горшком в руках и улыбкой на пепельных губах. Она вела их в лес, где вместо хлеба росла смерть.
Комиссар Горелый шагал за ней, не выпуская из рук нагана. Сзади топали красноармейцы, то и дело сплёвывая сквозь зубы и оглядываясь на странные тени между сосен. Дорога петляла среди валежника, сухой папоротник хрустел под сапогами, и с каждым шагом воздух становился гуще, будто сам лес выдыхал вековую сырость.
Конопатый красноармеец — его звали Шурик, и он был самым молодым в отряде — всё пытался заглянуть Ульяне в лицо. Но она шла ровно, как по струне, не оборачиваясь. Он заметил, что ступни её не оставляли следов на мшистой земле — только приминали траву, и та тотчас выпрямлялась, словно её и не касались.
— Товарищ комиссар, — шепнул Шурик, — странная она. Может, ну её, этих пчёл? Давай сами обшарим овраг.
Горелый зыркнул на него так, что парень прикусил язык.
— Мне не нужен овраг, — процедил комиссар. — Мне нужен мёд. Или зерно. А ты помалкивай, пока я не решил, что ты сговорился с кулаками.
Шурик побледнел и отстал.
А Ульяна тем временем свернула к старой пасеке, где колоды стояли полукругом, точно капище древнего бога. Она остановилась перед самой большой колодой — той, что была выдолблена из ствола трёхсотлетней липы. Внутри гудело ровно и мощно, как огромное сердце.
Она опустилась на колени и протянула руку к лётку. Пчёлы не жалили. Они облепили её пальцы, выползали из рукава, танцевали на запястье, и Ульяна зажмурилась от удовольствия. Горелый наблюдал за этим с отвращением и любопытством.
— Ты собираешься нас кормить или показывать цирк? — рявкнул он.
Ульяна открыла глаза. Не торопясь, она сняла с колоды тяжёлую дощатую крышку, и оттуда, из тёмной глубины, пахнуло воском, прополисом и чем-то горьковатым, тревожным. Она зачерпнула ладонью густой тёмный мёд — почти чёрный, с багровым отливом — и поднесла к губам комиссара.
— Сама ешь, — приказал он.
Она послушно лизнула мёд, и на её пепельных губах осталась тёмная, липкая полоса. Тогда Горелый, убедившись, что не отравилась, выхватил у неё горшок и макнул палец. Мёд был странным — терпким, со вкусом спорыньи, той самой, что рождается на колосьях ржи в сырое лето. Но Горелый не знал этого вкуса. Он был горожанин, он знал только сахар, чай и сухой паёк.
— Добро, — сказал он и махнул красноармейцам. — Тащите всё. Каждую колоду вскрыть. Мёд — в телеги.
И началось. Красноармейцы с грохотом срывали крышки, окуривали пчёл дымом, и скоро в воздухе закружился липкий аромат. Но пчёлы вели себя странно. Они не нападали. Они кружили над головами людей, садились им на лица, на руки, но не жалили. И в этом молчаливом, навязчивом внимании было что-то зловещее.
Ульяна стояла поодаль, прислонившись к стволу, и смотрела. Она ждала.
Горелый первым почувствовал дурноту. Сначала — лёгкое головокружение, потом — вспышка гнева без причины, потом — странный жар под кожей. Он потёр виски, приказал себе взять в руки, но мир вдруг поплыл, цвета смешались: зелень леса стала красной, небо — лиловым, а лица красноармейцев — чужими, враждебными.
— Что за дрянь? — прошептал он, глядя на свои руки. Они казались ему покрытыми шерстью, будто лапы зверя.
Он закричал. Сначала — несвязно, потом — на командиров, которых не было рядом, потом — на тени, что ползли из-под колод. Он бил прикладом по воздуху, стрелял в кусты, и пули срезали ветки дикой яблони, но не попадали ни в кого.
Красноармейцы в ужасе бросили вёдра. Один за другим они почувствовали то же самое — мёд был отравлен спорыньёй, той самой, что вызывает корчи, галлюцинации и безумие. Кто-то начал смеяться, глядя на солнце, кто-то упал на колени и завыл по-звериному, кто-то бросился бежать в глубь леса, и вскоре его крик затих где-то за буреломом.
Шурик, молоденький и напуганный, не ел мёда. Он стоял с винтовкой в руках и смотрел, как товарищи его сходят с ума. Он бросился к Горелому, пытаясь ухватить его за плечо, но комиссар с силой оттолкнул его, захохотал и, сорвав с себя гимнастёрку, побежал прочь по оврагу, выкрикивая проклятья и имена, которых никто никогда не слышал.
Ульяна не двигалась. Она стояла на том же месте, и пчёлы вились вокруг её головы золотым венцом. Она смотрела, как безумный комиссар петляет между сосен, как спотыкается о корни, как падает и встаёт, и на лице её не было ни злобы, ни радости — только та самая отстранённая улыбка, что появилась у неё ещё утром.
Когда лес снова затих, и из-за стволов перестали доноситься хрипы и всхлипы, Ульяна медленно пошла в ту сторону, куда скрылся Горелый. Она нашла его у ручья, на коленях, в одной исподней рубахе. Он смотрел на своё отражение в тёмной воде и не узнавал себя. Он шептал молитву, перевирая слова, и лихорадочно крестился левой рукой.
Она подошла к нему и села напротив, на влажный камень. Он поднял на неё глаза — мутные, красные, с пляшущими зрачками.
— Кто ты? — прошептал он. — Чудовище? Ведьма?
Она молчала. Она достала из кармана ту самую бечёвку, что была на горшке, и протянула ему. Он схватил её, прижал к груди и заплакал — сухо, надрывно, как ребёнок.
А потом она встала и пошла обратно, в сторону пасеки. В руках у неё уже не было горшка. Она шла босая, и подол её сарафана волочился по мокрой траве, оставляя за собой влажный, почти невидимый след.
Когда она вернулась в Медвянку, солнце уже клонилось к закату. Тишина над селом стояла всё та же — глухая, тягучая, как старый мёд. Ульяна прошла мимо покосившихся изб, мимо заросшего лебедой палисадника, и остановилась у крайней хаты — той самой, откуда утром забирала сверток.
Она вошла внутрь, села на лавку у печи и закрыла глаза. Пчёлы, оставшиеся на пасеке, перестали гудеть. Лес затих. И в этом беззвучии Ульяна впервые за долгие месяцы приоткрыла губы — и выдохнула.
Ни слова. Только воздух, который выходил из её лёгких, пах воском и полевыми травами.
А в овраге, у ручья, комиссар Горелый всё сидел на коленях и глядел в воду. Он больше не кричал. Он смотрел, как по чёрной глади расходятся круги, и ему казалось, что из глубины на него глядит его собственная совесть — худая, босая, с пепельными глазами.
Он не поднялся до самой ночи. А наутро, когда в Медвянку приехали другие — с погонами и наганами, — они нашли лишь пустые колоды, остывший дымокур и тринадцать пар сапог, брошенных посреди леса.
Ни людей, ни Ульяны, ни комиссара. Только мёд, застывший в сотах, и тишина, такая глубокая, что, казалось, можно оглохнуть.
А по лесной тропе, никем не замеченная, уходила в чащу босая девушка. В руках она несла улей — маленький, сплетённый из сухой травы, — и улыбалась. Улыбалась чему-то, чего не могли увидеть чужие глаза. И пчёлы, как верные стражи, летели за ней следом, сливаясь с закатным светом, точно искры догорающего костра.
Конец.