Тортик

Тортик

В пятницу Лариса взяла отгул — не потому, что решила что-то менять, а потому, что по-другому было нельзя: двенадцать человек, суббота, продуктов на двенадцать тысяч, и всё это надо успеть. Утром она сходила на рынок, купила четыре килограмма свиной шеи, овощи, зелень, шесть бутылок минералки, сок, пиво, уголь, салфетки. Всё, как всегда. Дома разложила мясо по контейнерам, залила маринадом — луковым, с горчицей и специями, тем самым, который Артём когда-то назвал «ресторанным». Поставила в холодильник. Села на табуретку и посмотрела на часы: половина третьего. У неё было ещё полдня.

Она поднялась, вышла в сени, надела резиновые сапоги и пошла в огород. Огурцы уже вовсю шли — колючие, ровные, по три штуки с куста. Лариса нарвала полное ведро, потом ещё полведра, и всё это время в голове у неё крутилась одна и та же мысль, ровная и спокойная, как река в безветрие: «Я не буду».

Она не сразу поняла, что это за мысль. Потом поняла.

Вечером пришёл Виктор, поужинал, сел перед телевизором. Лариса мыла посуду и слушала, как он щёлкает пультом. Потом вытерла руки и встала в дверях.

— Вить.

— М?

— Я завтра ничего готовить не буду.

Он обернулся. В глазах — то же самое недоумение, что и в среду.

— В смысле?

— В прямом. Мясо я замариновала. Уголь купила. Овощи, зелень, всё есть. Но жарить, варить и печь я не буду. Пусть сами.

— Ларис, ты чего? — Виктор сел ровнее, выключил звук. — Обиделась, что ли? Из-за тортика?

— Нет, Витя. Не из-за тортика.

— А из-за чего тогда? Нормально же всё было.

— Вот именно, — сказала она. — Именно что нормально. Шесть лет нормально.

Он смотрел на неё и явно не понимал, к чему она ведёт. И это непонимание было, пожалуй, самым честным ответом за все шесть лет.

— Я тебе объясню, — Лариса села напротив, на пуфик. — В прошлом июне я услышала, как Алина с Ольгой говорили, что у меня тут санаторий. Что мне в радость. Что я дома сижу, и мне больше нечем заняться. Я, Витя, в прошлом июне взяла два дня без содержания, чтобы всё успеть. У меня протрузии в пояснице. Врач сказал: не поднимать тяжёлое и не стоять по десять часов у плиты. Я это услышала в понедельник после того, как в субботу и воскресенье отмывала мангал и полы.

Виктор молчал.

— Я не жалуюсь, — сказала она. — Я просто больше не могу. Не физически не могу, а вообще. Понимаешь? Я для них не человек. Я тётя Лариса, у которой дом, огурцы и руки. Меня ни разу за шесть лет не спросили, не устала ли я. Ни один из троих. Ни разу.

— Так они же… — Виктор поискал слова. — Они же не знают. Ты же сама никогда не говорила.

— Вот и скажу. Завтра. Молча.

— Как это — молча?

— А вот так. Я поставлю на стол то, что они привезут. И всё.

Виктор долго смотрел в телевизор, где без звука мелькали какие-то люди. Потом сказал:

— Они обидятся.

— Возможно, — согласилась Лариса. — А я, выходит, не в счёт. Мне, выходит, не обидно.

Он ничего не ответил. Ушёл в спальню раньше обычного, и Лариса слышала, как он долго ворочается и один раз даже встал, ходил на кухню за водой. Она сидела в зале одна, в темноте, и почему-то вспоминала маму — как та всю жизнь встречала гостей, как говорила «для хорошего человека ничего не жалко», и как в последние годы её жизни эти самые хорошие люди что-то не спешили приезжать. Мама тогда тоже никому ничего не говорила. Просто ждала.

Лариса поняла, что не хочет так ждать.

Утро субботы началось в семь. Лариса встала, умылась, надела старое платье — то самое, в котором обычно чистила картошку, — и вышла на веранду. Мясо осталось в холодильнике, в двух больших контейнерах. Уголь лежал в мешке у мангала. Овощи — в ящике под столом. Она прошла мимо всего этого, налила себе кофе и села на крыльцо.

Виктор вышел в восемь. Походил по двору, заглянул в холодильник, посмотрел на неё через окно. Она пила кофе и смотрела на реку.

— Ларис, — он вышел на крыльцо. — Ты серьёзно?

— Серьёзно, Витя.

— А если они приедут и ничего нет?

— Значит, ничего нет.

Он постоял, потоптался, потом махнул рукой и ушёл в гараж — там у него был старый радиоприёмник и вечное дело: что-нибудь починить.

К двенадцати Лариса собрала на стол то, что было в доме: поставила вазу с черешней, купленной позавчера, нарезала хлеб, выставила банку малосольных огурцов — тех, что ещё оставались с прошлой недели, — и поставила чайник. Больше ничего. Стол был накрыт на двенадцать человек. Стояли тарелки, вилки, стаканы. И ваза с черешней.

Ровно в двенадцать у калитки зашумели машины. Лариса не вышла встречать. Сидела на веранде, в тени, с книжкой в руках — правда, не читала, а просто держала, чтобы было куда смотреть.

Первым во дворе появился Артём — большой, шумный, в шортах и сланцах, с тортом в руках в картонной коробке.

— Пап! — заорал он с порога. — Мы приехали! Лариса, здравствуйте!

— Здравствуй, Артём, — сказала она спокойно.

За ним втянулась Алина с Евой, потом Света с Мироном и Василисой, потом Костя с Ольгой и двойняшками, которые сразу умчались к реке. Двор наполнился голосами, криком, смехом, хлопаньем дверей. Виктор вышел из гаража, обнялся с сыновьями, повёл всех показывать, что выросло в огороде, — обычный ритуал.

— Ларис, а мы вам тортик! — Алина поставила коробку на стол и огляделась. — Ой, а вы ещё не накрыли?

— Накрыла, — сказала Лариса.

Алина посмотрела на стол. На вазу с черешней. На хлеб. На банку огурцов.

— А… — она растерянно улыбнулась. — А мясо?

— Мясо в холодильнике, — сказала Лариса. — Маринованное. Уголь у мангала. Овощи в ящике. Всё, как вы любите.

Повисла пауза. Артём, уже успевший сесть на лавочку, выпрямился. Света вышла из дома с полотенцем в руках — видимо, искала, куда его повесить, — и остановилась. Костя, самый младший и самый неразговорчивый, посмотрел на отца. Виктор стоял в стороне и молчал, и по его лицу было видно, что он страдает, но не вмешивается.

— Ларис, — осторожно сказала Алина. — А что случилось?

— Ничего не случилось, — Лариса отложила книжку. — Просто я решила, что с этого года готовить будете вы. По очереди. Или вместе. Как хотите. Мясо я купила, уголь купила. Всё остальное — на вас. Я не обслуга. Я жена вашего отца.

Двор затих. Даже двойняшки, вернувшиеся с реки за водой, замерли с бутылками в руках.

— Но… — Алина растерянно огляделась. — Мы же в гости приехали.

— Вот и хорошо, — сказала Лариса. — Гости. Гости не ждут, что их обслужат. Гости помогают. Мне пятьдесят три, у меня спина больная, и я больше не могу стоять у плиты с шести утра до половины второго ночи, чтобы к концу дня услышать, что у меня тут санаторий и мне в радость.

Она сказала это ровно, без крика. Но слово «санаторий» упало в тишину, как камень в воду. Алина вспыхнула. Ольга опустила глаза. Артём крякнул, будто его ударили в живот.

— Лариса, — начал он, — мы не хотели…

— Никто не хотел, — согласилась она. — Потому что никто не думал. Вот я и предлагаю подумать.

Повисла долгая пауза. Потом Костя — неожиданно — встал, подошёл к столу и взял банку с огурцами.

— А где штопор? — спросил он. — И нож. Я открою.

Лариса кивнула в сторону кухни. Костя пошёл, и за ним, переглянувшись, потянулась Света. Потом Артём, тяжело вздохнув, направился к мангалу. Ольга молча пошла в дом — за овощами. Алина ещё с минуту постояла, потом открыла коробку с тортом и начала расставлять тарелки.

Виктор подошёл к Ларисе и сел рядом на ступеньку.

— Ну вот, — сказал он тихо. — Дожили.

— Дожили, — согласилась она.

— Я, между прочим, тоже виноват, — вдруг сказал он. — Больше всех, пожалуй. Я же видел. И ничего не говорил.

Лариса посмотрела на него. За шесть лет он впервые сказал что-то похожее.

— Ну, — сказала она. — Теперь скажешь.

Он хмыкнул и покачал головой.

Шашлык жарили под руководством Артёма, который, как выяснилось, умел это делать не хуже Ларисы, просто предпочитал, чтобы мясо кто-то готовил заранее. Двойняшки мыли овощи, Ева резала хлеб, Мирон с Василисой таскали стулья. Света сварила компот — правда, не из ягод, а из пакетированного сока, но компот был, и это было важно. Ольга нашла в шкафу скатерть, ту самую льняную, и постелила.

К четырём стол был накрыт. Лариса сидела в тени на веранде, с бокалом минералки, и ничего не делала. Это было странное, непривычное чувство — сидеть и не вскакивать, не проверять, не подкладывать. Она ловила себя на том, что порывается встать, и каждый раз останавливалась.

— Ларис, — Алина подошла к ней, держа в руках тарелку с шашлыком. — Вот. Попробуйте. Это Артём жарил, но я следила, чтобы не пересушил.

Лариса взяла тарелку.

— Спасибо, Алина.

Алина постояла рядом. Потом села на соседний стул.

— Ларис. Я хочу извиниться. За тот раз. Я не думала, что вы услышите. И я не думала, что это так… — она поискала слово. — Так звучит. Просто я правда так думала. Что вам в радость.

— Я знаю, — сказала Лариса. — В том и дело.

— Я больше не буду, — сказала Алина. — Правда. И в следующий раз мы привезём всё. По-настоящему.

— В следующий раз мы приедем с продуктами, — подала голос Ольга, подходя с блюдом зелени. — И поможем. Это же нормально.

Лариса посмотрела на них обеих — уставших, вспотевших, с пятнами от сока на футболках, — и вдруг поняла, что это первый раз за шесть лет, когда они в её доме выглядят не гостями, а… людьми. Нормальными, живыми, смертными.

— Ну, — сказала она. — Посмотрим.

Шашлык был вкусный. Мясо получилось чуть жёстче, чем у неё, и угли местами подгорели, но это были такие мелочи. Дети ели, взрослые разговаривали, Виктор сидел во главе стола и смотрел на своих сыновей, дочь, невесток, внуков и жену — и улыбался так, как Лариса не видела давно.

Медовик поставили к чаю. Торт был большой, на двенадцать человек, и его хватило всем — даже Еве, которая потом попросила добавку.

А после ужина — вот это было самое интересное — никто не ушёл в тень, а все вместе убрали со стола. Артём мыл мангал. Костя носил тарелки. Света и Ольга мыли посуду, Алина вытирала, двойняшки подметали веранду, а Мирон с Евой относили мусор. Лариса сидела на крыльце и смотрела. Ей было неловко и хорошо одновременно.

К девяти всё было убрано. Света собрала детей, Артём завёл машину, Костя с Ольгой уже стояли у калитки.

— Лариса, — сказала Алина на прощание, — а можно мы в следующий раз приедем в июле? Мы с Ольгой посоветовались. Привезём всё сами. Вы только скажете, что нужно.

— Приезжайте, — сказала Лариса.

Она не сказала «ничего не нужно». Не сказала «да ладно, я сама». Она просто сказала: приезжайте.

Когда машины уехали, Виктор вышел на крыльцо и обнял её за плечи.

— Ну что, — сказал он. — Дожили.

— Дожили, — согласилась она.

Они постояли так ещё немного. Пахло сиренью и остывшим шашлыком. Где-то за рекой глухо, по-летнему, стучал топор.

— Вить, — сказала Лариса. — А знаешь, что самое главное?

— Что?

— Что они приедут ещё. Не потому, что им больше некуда деться. А потому, что теперь это будет по-честному.

Виктор помолчал.

— А если не приедут? — спросил он.

— Тогда мы будем пить чай вдвоём, — сказала Лариса. — И это тоже будет хорошо.

Она соврала бы, если бы сказала, что ни капли не боялась. Боялась. Боялась, что скандал, что обиды, что Виктор не выдержит и уйдёт в свою комнату, что дети перестанут звонить. Но страх был какой-то тихий, далёкий, будто за рекой. А здесь, на крыльце, рядом с мужем, в доме, где было убрано чужими руками, ей было спокойно. Как не было спокойно шесть лет.

Через неделю позвонила Женя.

— Мам, ну как прошло?

— Прошло, — сказала Лариса. — Мясо жарил Артём. Посуду мыла Алина. Света варила компот.

— Да ты что! — Женя засмеялась. — И как?

— Нормально. Съели всё. Торт доели. Даже Еве добавки хватило.

— А Виктор Сергеевич что?

— А что Виктор Сергеевич. Ворчал. Потом сказал, что тоже виноват. Теперь у нас новый порядок.

— Мам. — Голос Жени стал серьёзным. — Я тобой горжусь. Правда.

Лариса стояла у окна, смотрела на огород, где зрели огурцы, и почему-то вспомнила ту фразу Нины: «Через десять лет ты будешь такая же добрая, только без коленей». Она усмехнулась.

— Знаешь, — сказала она дочери. — Я, кажется, впервые за шесть лет не чувствую себя волшебницей.

— А кем?

— Собой, — сказала Лариса. — Просто собой.

За окном шёл тёплый летний дождь — тот самый, после которого огурцы растут как сумасшедшие. Лариса налила себе чаю, села на табуретку и впервые за долгое время никуда не спешила.