Захват, срез, укладка

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. РАЗГОВОР С НЮРКОЙ

После обеда мать сказала:

— Люська, заканчивай работу. Ступай домой, скоро стадо погонят. Встреть коров и подои. Да картошку варить поставь.

— Хорошо, мама.

Девушка сложила охапку травы в общий стог, кинула серп в телегу и направилась в сторону дома. Шла она быстро, напевая под нос какую-то песню, которую слышала на вечорке.

Дорога вела мимо поля, где артель пшеницу выращивала, потом спускалась к картофельным посадкам, а оттуда уже рукой подать до деревни.

У колодца её окликнули:

— Люсь! Люсь, постой!

Это была Нюрка — соседка и лучшая подруга. Она сидела на срубе с ведром в руках и улыбалась так, будто у неё был какой-то секрет.

— Чего тебе? — Люся остановилась.

— Садись, поговорим.

— Некогда мне, Нюр. Мамка велела коров встретить, картошку поставить.

— Успеешь. Пять минут ничего не решат.

Люся вздохнула и присела рядом. Нюрка тут же оживилась:

— Слушай, я вчера у Лёхи была. Ну, у жениха моего. И там Гришку Елесина встретила.

— Ну и что?

— Как что? Он про тебя спрашивал.

— Пусть спрашивает, — пожала плечами Люся. — Мне-то что?

— Люсь, ну чего ты как неродная? — Нюрка даже руками всплеснула. — Парень по тебе сохнет, а ты…

— А я ему сказала — не люблю. И не полюблю.

— Чего ты ждёшь-то? — не унималась подруга. — Я вот скоро замуж выхожу за Лёху, а тебе уже двадцать один год, а ты всё не сосватана. Чем тебе тот городской не угодил, что за тобой ухаживал? Али батьке твоему не по нраву пришёлся?

— Батьке по нраву. Но я не хочу за него замуж идти. Пойду только за того, кого люблю.

— А ты кого-то любишь? — Нюрка замерла с открытым ртом. — А отчего ж я не ведаю?

— Да никого я не люблю. Коли так случится — так ты первая узнаешь.

— Хоть бы, — вздохнула Нюрка. — Слышь, Люсь, а мы на свадьбу Гришку Елесина позвали.

— Ну позвали и позвали. Мне-то чего?

— Тебе, быть может, и ничего, а вот ему… Сохнет он по тебе, все это знают, и все видят, окромя тебя.

— И я это вижу. Только на кой мне Гришка? Что в нём хорошего? Сирота, с десятилетней сестрёнкой на руках. Работал батраком у Барышникова, а теперь где придётся подрабатывает.

— Неужто совсем не нравится? — огорчилась Нюрка. Григорий был близким другом её жениха, хорошим человеком, и было даже обидно за него.

— Нравится. Но нравиться и быть любимым — не одно и то же. Ладно, Нюр, — Люся схватила своё ведро. — Пойду я, работы полно.

Она уже отошла на несколько шагов, когда Нюрка крикнула ей вслед:

— Люсь! А ведь Гришка-то на ярмарку в субботу едет! Может, и ты с родителями поедешь?

Люся не обернулась. Только плечом дёрнула — мол, посмотрим.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. СУББОТА. ЯРМАРКА

В субботу с утра в доме стояла суета. Фёдор Кузьмич запрягал лошадь, Василий грузил мешки с зерном, Пётр проверял упряжь. Мария Петровна укладывала в узелок хлеб и яйца на дорогу.

— Люська, а ты чего не собираешься? — крикнула она в сторону горницы.

— А мне-то зачем? — отозвалась девушка.

— Как зачем? Поедем все вместе. Проветришься, людей посмотришь. Да и обновку тебе справить надо.

Люся колебалась. С одной стороны — ярмарка была единственным развлечением за весь месяц. С другой — она знала, что там будет Гришка. И Нюрка будет. И все будут смотреть на неё, перешёптываться.

Но любопытство пересилило.

— Ладно, еду.

Она надела своё лучшее платье — ситцевое, в мелкий цветочек, — повязала платок и вышла во двор. Отец окинул её взглядом и одобрительно кивнул:

— Хороша. Замуж пора, а не на ярмарку ездить.

— Батя, — укоризненно протянула Люся.

— Молчу, молчу.

До ярмарки было вёрст десять. Ехали лесом, потом полем, потом снова лесом. Дорога была пыльная, тряская, но Люся любила эти поездки. Любила смотреть, как меняется пейзаж, как мелькают за деревьями крыши дальних деревень, как пахнет хвоей и скошенной травой.

На ярмарке было шумно и людно. Торговцы расхваливали свой товар, бабы торговались за ткани и посуду, мужики щупали лошадей и телеги. Где-то играла гармонь, и молодые парни с девками водили хороводы.

Фёдор Кузьмич направился к знакомому торговцу — продавать зерно. Василий и Пётр пошли смотреть лошадей. Мария Петровна устремилась к рядам с тканями.

Люся осталась одна.

Она бродила между рядами, разглядывая ленты, бусы, платки. Всё было ярким, нарядным, праздничным. И вдруг она услышала за спиной знакомый голос:

— Люся?

Она обернулась. Перед ней стоял Гришка Елесин. Высокий, широкоплечий, в чистой рубахе, с зачёсанными назад волосами. Он смотрел на неё так, будто не верил своим глазам.

— Здравствуй, Гриша, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Здравствуй… Я и не думал, что ты приедешь.

— А чего ж не приехать? Ярмарка — не каждый день.

Они стояли друг напротив друга, и оба не знали, что сказать. Гришка переминался с ноги на ногу, Люся теребила край платка.

— Слышал, ты замуж не собираешься? — наконец выговорил он.

— Откуда слышал?

— Нюрка сказала. Она у Лёхи всё выспрашивает.

Люся усмехнулась:

— Нюрка у нас как газета. Всё знает, всё разносит.

— Она хорошая.

— Хорошая, — согласилась Люся.

Снова повисло молчание. Гришка глубоко вздохнул и вдруг сказал:

— Люсь, а можно я тебя провожу? Ну, когда вы домой поедете.

— Проводи, — неожиданно для себя согласилась она.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. РАЗГОВОР С ОТЦОМ

Обратно ехали уже под вечер. Солнце клонилось к западу, и лес окрасился в золотисто-багровые тона. Люся сидела в телеге рядом с матерью, а рядом с телегой шагал Гришка, держась за край борта.

Фёдор Кузьмич косился на него, но молчал. Наконец не выдержал:

— Григорий, а ты чего пешком-то? Лошади нет?

— Нет, Фёдор Кузьмич. Была, да продал прошлой зимой. Деньги нужны были. Сестрёнку поднимать надо.

Отец хмыкнул. Про сестрёнку он знал — Гришкина младшая, Настя, ходила в школу и была на хорошем счету у учительницы. А сам Гришка работал где придётся, но не пил, не бездельничал, и это Фёдор Кузьмич уважал.

— А что, Григорий, — вдруг сказал он, — ты бы в колхоз пошёл?

Гришка задумался.

— Не знаю, Фёдор Кузьмич. С одной стороны — дело общее, помощь. С другой — как это будет? Кто командовать станет? Кто зерно делить?

— Вот и я о том же, — кивнул отец.

Больше они к этому разговору не возвращались. Но Люся заметила, как потеплел взгляд отца. И как Гришка смотрел на неё — осторожно, но с надеждой.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ТОТ САМЫЙ ДЕНЬ

Прошло несколько недель. Осень вступила в свои права — поля опустели, листва пожелтела, по утрам трава покрывалась инеем.

Гришка стал заходить к ним в дом. Сначала — по делу: то помочь с сеновалом, то дров наколоть. Потом — просто так, посидеть за столом, чаю выпить. Мария Петровна принимала его радушно, Василий и Пётр подшучивали, но без злобы. А Фёдор Кузьмич смотрел на него всё благосклоннее.

Люся привыкла к нему. Привыкла к его негромкому голосу, к тому, как он улыбается краешком губ, как терпеливо выслушивает её колкости и никогда не обижается.

Но любви она не чувствовала. Или думала, что не чувствует.

А потом случилось то, что случилось.

В тот день Люся пошла в лес — за грибами. Осень была щедрая, и она надеялась набрать полную корзину. Шла не спеша, разглядывая подберёзовики и лисички, и не заметила, как забрела слишком далеко.

А когда огляделась — не узнала места. Лес стоял чужой, тёмный, молчаливый. И тут она услышала голоса.

Мужские. Незнакомые.

Люся прижалась к стволу сосны и замерла.

Двое мужчин шли по тропе, о чём-то переговариваясь. Одеты они были не по-деревенски — в городские пальто, при шляпах. Один из них нёс кожаную папку.

— …значит, так и передашь, — говорил один. — Список составлен. Фёдор Кузьмич Ковалёв — первым. У него и зерно, и лошадь, и корова. Всё под гребёнку.

— А дочка? — спросил второй.

— Дочку в первую очередь. Молодая, здоровая, работящая. Такие нам нужны. В город отправим, на производство. Или дальше.

— А если сопротивляться станет?

— Припугнуть как следует. Скажешь — либо по-хорошему, либо по-плохому. В лесу всякое бывает. Не вернётся — никто и не хватится.

Люся зажала рот рукой, чтобы не закричать. Она узнала голос. Это был тот самый председатель, о котором говорил отец. И его слова были страшнее любого сна.

Она стояла неподвижно, пока шаги не стихли вдали. Потом бросилась бежать — не разбирая дороги, через кусты, через овраги. К дому.

Но она не знала, что за ней уже следят.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. ПОХИЩЕНИЕ

Три дня Люся ходила сама не своя. Она не сказала отцу о том, что услышала в лесу. Боялась. Боялась, что он не поверит, что начнёт действовать слишком резко, что этим только всё испортит.

На четвёртый день она снова пошла в поле. Работа отвлекала, заставляла забыть о страхе.

Солнце стояло высоко. Братья ушли к дальнему краю поля, отец уехал в деревню за инструментом, мать осталась дома — у неё разболелась голова.

Люся была одна.

Она не услышала, как к ней подошли. Просто почувствовала сильную руку на своём плече, и через мгновение её рот был зажат грубой ладонью.

— Тише, девка. Не дёргайся — хуже будет.

Она пыталась вырваться, кусалась, кричала, но её уже тащили к лесу. Связали руки за спиной, в рот засунули кляп. Бросили в телегу, укрыли сеном, и телега тронулась.

Люся не знала, сколько прошло времени. Может, час, может, два. Когда с неё сняли сено, она увидела незнакомую избу в глухом лесу. Вокруг — ни души, только деревья и тишина.

Её втолкнули внутрь, развязали руки, но дверь заперли на замок.

— Сиди, — сказал один из похитителей. — С тобой потом разберутся.

Она осталась одна. В темноте, в холоде, со связанными затекшими руками. И с мыслью, что никто, никто её не найдёт.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ. ГРИШКА

А Гришка в это время был в деревне. Он пришёл к Ковалёвым — помочь с дровами. Но у дома стояла растерянная Мария Петровна.

— Люся не вернулась с поля, — сказала она, и голос её дрожал. — Уж вечер, а её всё нет.

Гришка почувствовал, как холодеет внутри.

— Где её видели в последний раз?

— В поле. Одна была.

Он бросился туда. Нашёл брошенный серп, охапку травы, следы на земле. Следы вели к лесу. И там, у края поля, он увидел то, что заставило его сердце сжаться — глубокие колеи от телеги, уходящие в глубь леса.

Гришка вернулся в деревню, поднял мужиков. Фёдор Кузьмич, узнав о случившемся, побледнел как полотно, но не растерялся.

— В лесу изба есть, — сказал он глухо. — Старая, деда-егеря. Я туда зерно возил. Может, там искать надо.

Собрались быстро. Фёдор Кузьмич, Василий, Пётр, Гришка и ещё трое мужиков. Взяли фонари, топоры, ружьё — на всякий случай.

Шли молча. Гришка шёл первым. Он не думал ни о чём, кроме одного: лишь бы успеть.

Избу нашли к полуночи. В окне мерцал слабый свет. У двери стоял один из похитителей — тот самый, в городском пальто. Гришка не стал ждать. Он рванулся вперёд, сбил его с ног, и через секунду уже был внутри.

Люся сидела в углу, связанная, с заплаканным лицом. Увидев его, она вскрикнула и разрыдалась.

— Гриша… Гришенька…

Он развязал её, поднял на руки и вынес из избы. Второй похититель попытался бежать, но мужики его скрутили.

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ. ПОСЛЕ

Домой вернулись под утро. Мария Петровна бросилась к дочери, обняла, заплакала. Фёдор Кузьмич стоял в стороне, смотрел на них и молчал. Только когда Люся подошла к нему, он обнял её так крепко, что у неё перехватило дыхание.

— Прости меня, дочка, — сказал он тихо. — Не уберёг.

— Ты не виноват, батя.

Похитителей сдали в милицию. Дело было громкое — в газетах писали, что раскрыта банда, которая «занималась незаконными задержаниями и вымогательством». Председателя, того самого, с кожаной папкой, арестовали через неделю. Оказалось, он давно промышлял этим — запугивал крестьян, отбирал имущество, а тех, кто сопротивлялся, отправлял «в неизвестном направлении».

Люся долго не могла спать по ночам. Ей всё чудились шаги в темноте, голоса, запах сена и дыма.

Гришка приходил каждый день. Сидел рядом, держал за руку, молчал. И это молчание было почему-то самым успокаивающим.

Однажды, когда они сидели на крыльце, Люся вдруг сказала:

— Гриш, а ты ведь меня тогда спас.

— Не я один.

— Нет. Ты. Ты первым бросился в ту избу. Я видела.

Он не ответил. Только сжал её руку крепче.

— Гриша…

— Что?

— Я, кажется, тебя люблю.

Он посмотрел на неё так, будто она сказала что-то невероятное. Потом улыбнулся — медленно, широко, счастливо.

— Я тебя давно люблю, Люсь.

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ. СВАДЬБА

Свадьбу сыграли в конце октября. Небольшую, по-деревенски — с пирогами, самогонкой, гармонью и песнями. Нюрка была свидетельницей, Лёха — свидетелем. Фёдор Кузьмич, обычно суровый и немногословный, в этот день улыбался и даже всплакнул, когда выносил дочь на руках из дома.

— Ну вот, — сказал он, ставя её перед Гришкой. — Береги её. Слышишь?

— Слышу, Фёдор Кузьмич. Беречь буду.

— То-то же.

Мария Петровна хлопотала у стола, угощая гостей. Василий и Пётр подшучивали над молодыми, а Настя, Гришкина сестрёнка, впервые за долгое время улыбалась — теперь у неё была и семья, и дом.

Люся смотрела на мужа, на родных, на друзей — и думала о том, что ещё месяц назад не знала, что такое настоящее счастье. Она думала, что её жизнь будет идти своим чередом — поле, дом, работа, — и не ждала никаких перемен. А оказалось, что счастье приходит иногда самым неожиданным путём. И иногда — через страх, через боль, через отчаянный поступок того, кто любит по-настоящему.

ЭПИЛОГ

Прошло несколько лет. Колхоз всё-таки организовали. Фёдор Кузьмич вступил в него — не сразу, но вступил. Жизнь менялась, и он это понимал.

Люся и Гришка жили в своём доме, построенном на краю деревни. У них родились двое — сын и дочь. Настя выросла, выучилась на учительницу и вернулась в родную школу.

Иногда, в тихие осенние вечера, Люся вспоминала тот день. Сено, темноту, страх. И Гришку, который появился в дверях как ангел-спаситель.

Она гнала эти воспоминания. Но иногда они возвращались — не для того, чтобы напугать, а чтобы напомнить: то, что кажется страшным, иногда спасает. И то, что кажется концом, оказывается началом.

Она давно поняла: тот отчаянный поступок спас её от участи, о которой страшно даже вспоминать. И она была благодарна судьбе за то, что всё сложилось именно так.

—

Конец.