Я никому ничего не обязана

Вот литературно переработанная первая часть истории на русском языке.

—

Часть 1. Половина третьего

— Ты обязана встретить мою маму в аэропорту в три часа ночи!

Вадим с грохотом бросил связку ключей на прикроватную тумбочку. Стеклянный графин звякнул, вода качнулась. Я вздрогнула и открыла глаза, ещё не понимая, что происходит. За окном стояла густая осенняя тьма, а зелёные цифры настенных часов показывали половину третьего.

— Вставай, хватит дрыхнуть! — рявкнул он.

— Вадим?.. — голос у меня осип со сна. — Ты с ума сошёл? Какой аэропорт? Почему ты сам не едешь?

— А я, по-твоему, железный? — он навис надо мной, и я почувствовала запах жареной картошки, лука и застарелого раздражения. Тем самым запахом, которым в последние два года пропиталась наша маленькая квартира перед каждым скандалом. — Я две смены на складе отпахал! У меня спина не разгибается! А ты весь вечер на диване просидела со своими тетрадками. Мама прилетает из Адлера, у неё две тяжёлые сумки. Такси сейчас три тысячи заломило! Встала и поехала. Быстро!

— Вадим, подожди, — я села, обхватив себя руками за плечи. Голова раскалывалась. — Я не «просто сидела». Я проверяла контрольные за четверть. Три класса по тридцать человек. Завтра в восемь утра у меня первый урок. Мне вставать через четыре часа. И на улице гололёд. С вечера шёл дождь со снегом, на трассе сплошное стекло.

— И что?! — его круглое лицо потемнело. — Руки-ноги есть? Машина под окном? Резина зимняя? Зимняя! Вцепишься в руль и доедешь за сорок минут. Или для тебя моя мать — пустое место? Она ради нас здоровье положила! Клубнику свою продавала, чтобы нам на первый взнос добавить! А тебе лень задницу от подушки оторвать?

— Добавить? — внутри меня что-то оборвалось. Та тонкая ниточка терпения, которая натягивалась последние семь лет, натянулась до звенящего предела. — Вадим, твоя мать добавила пятьдесят тысяч. Семь лет назад. А остальные полтора миллиона мы платим из моей зарплаты и твоих шабашек. Причём большую часть гашу я. Потому что твои деньги уходят «на ремонт машины» и «на помощь маме».

— Ах ты дрянь неблагодарная! — выдохнул он. В полумраке его глаза блеснули злой, почти ненавидящей искрой. — Попрекать вздумала? Копейки мои считать? Пошла вон из постели! Если через десять минут не сядешь за руль, можешь вообще в эту квартиру не возвращаться! Собирай манатки и катись к своей мамаше в деревню! Моя мать на перроне мёрзнуть не будет!

Он схватил одеяло за край и с силой дёрнул на себя. Холодный воздух обжёг кожу. Вадим развернулся, тяжело ступая босыми пятками по линолеуму, ушёл на кухню и хлопнул дверью. Через секунду щёлкнула зажигалка и зашипел чайник.

Я сидела в темноте и смотрела на связку ключей от старенького «Логана». На брелоке висела потёртая металлическая плашка — подарок свекрови, Тамары Петровны, на нашу свадьбу. На ней было выгравировано: «Терпение и труд всё перетрут».

Семь лет я послушно терпела и трудилась. Семь лет пыталась быть хорошей невесткой. Убирала, стирала, молча глотала едкие замечания Тамары Петровны о том, что суп у меня «жидковат», в квартире «пахнет казёнщиной, как в учительской», а её сына я «совсем не балую, одни макароны на столе». Вадим когда-то казался надёжным, спокойным парнем с автобазы. Обещал, что будем жить душа в душу. Но тепло выветрилось. Остались вечное недовольство, придирки и глухое подчинение матери. Тамара Петровна звонила по три раза на дню: то забор покосился, то давление скачет, то просто нужно пожаловаться на соседей. И Вадим срывался, бросал наши дела и вёз ей продукты, деньги, лекарства.

А теперь — три часа ночи. Гололёд. Аэропорт. И я «обязана».

Я медленно поднялась. Ноги дрожали не столько от холода, сколько от подступающего ледяного спокойствия. Слёзы, которые обычно жгли глаза при его криках, на этот раз даже не появились. В груди было пусто и тихо.

Я натянула тёплые рейтузы, свитер с высоким воротом и старый пуховик. Завязала шарф. Открыла нижний ящик комода, достала из-под стопки постельного белья документы: паспорт, диплом, трудовую книжку и свидетельство о праве собственности на долю в квартире. Сложила всё в рюкзак. Туда же полетели сменное бельё, зарядка для телефона и пачка денег, которую я откладывала на зимние сапоги.

Потом я взяла с тумбочки ключи. Металл обжёг пальцы.

На кухне Вадим пил чай, шумно прихлёбывая из большой кружки. Увидев меня в куртке, он самодовольно усмехнулся:

— Вот так бы сразу. Чего орать надо было? Мозги включила наконец. Встретишь, поможешь чемоданы на четвёртый этаж донести. И картошки почисти к её приезду. Мать с дороги голодная будет. Давай, не тяни, рейс в три пятнадцать садится.

Я ничего не ответила. Просто посмотрела ему прямо в глаза. Долго, не мигая.

Вадим поперхнулся чаем и нахмурился:

— Чего уставилась? Иди давай!

Я закрыла за собой входную дверь. Замок щёлкнул с металлическим лязгом, отсекая всё, что было позади.

На улице царила настоящая круговерть. С неба сыпалась колючая ледяная крупа, мгновенно затягивая коркой ветровое стекло машины. Двор спал, освещённый единственным тусклым фонарём у мусорных баков. Машины стояли серыми призраками, покрытые панцирем наста.

Я села за руль и повернула ключ. Двигатель недовольно взвыл, зачихал, но завёлся. Печка долго гнала ледяной воздух, пока стрелка температуры не поползла вверх. Я включила обогрев стекла и, пока лёд медленно таял, достала телефон.

На экране светилось сообщение от Тамары Петровны, отправленное ещё из Краснодара перед вылетом:

«Надеюсь, Вадик спит. Ты за мной приедешь. Мне тяжело сумки тащить, там варенье и консервы, чтоб не разбили, сама в багажник уложишь. И приготовь сырники, я сладкого хочу».

Ни «пожалуйста», ни «здравствуй». Приказ хозяйки служанке.

— Сырники, значит, — прошептала я себе под нос. Руки на руле сжались до белизны в костяшках. — Хорошо. Будут тебе сырники.

Машина медленно выползла со двора. Дорога до аэропорта шла по окружной трассе. Асфальт блестел чёрным жирным блеском — самый опасный, невидимый гололёд. Скорость была не больше пятидесяти километров в час. Машину то и дело слегка вело в сторону, когда колёса попадали в колею. Мимо изредка проносились тяжёлые фуры, вздымая за собой вихри водяной пыли и снега. Каждый обгон заставлял сердце замирать у самого горла.

«Зачем я это делаю? — думала я, вглядываясь в серую мглу сквозь мелькающие дворники. — Кому я что доказываю? Что я хорошая? Терпеливая? Жертвенная? Кому нужна эта жертва? Мужу, который выставил меня на трассу ночью, чтобы не тратить три тысячи рублей? Свекрови, которая меня презирает?»

Ответ был прост и очевиден: никому. Кроме моей собственной дурацкой привычки быть удобной для всех вокруг.

И в этот момент, крепко сжимая руль на обледенелой трассе, я впервые за семь лет отчётливо поняла: я никому ничего не обязана.