Красная лампа

Красная лампа

Продолжение истории про гинеколога и девственницу.

Кресло скрипнуло под ней — старое, кожаное, с потёртыми подлокотниками, на которых за тридцать лет оставили следы сотни женщин. Она устроилась удобно, как на диване у зубного, когда уже знаешь, что будет неприятно, но терпишь. За окном моросил ноябрьский дождь, стучал по жестяному отливу, и в кабинете пахло хлоркой, йодом и чем-то ещё — тем специфическим запахом больницы, который не выветривается даже после ремонта.

Врач, Игорь Семёнович, мужчина лет пятидесяти восьми, с седыми висками и усталыми глазами, сидел на своём вертящемся табурете, смотрел на неё и молчал. Он повидал многое. Приходили женщины, которые кричали, приходили те, кто плакал, приходили те, кто смеялся от нервов и рассказывал анекдоты, пока он делал своё дело. Но эта — эта сидела и смотрела на него так спокойно, так прямо, будто это не она пришла на приём, а он.

Он почмокал губами — привычка, от которой давно пытался избавиться, но она возвращалась в самые неподходящие моменты. И сказал:

— Можно погладить?

Она не сразу поняла. Глаза её расширились, потом сузились. Она привстала на кресле, потянулась за трусами, которые лежали на стуле рядом, но замерла.

— Что? — переспросила она.

— Можно, — повторил он спокойно. — Я спрашиваю разрешения. Прежде чем начать. Это же ваше тело. У вас девственный диагноз? Вы в первый раз?

Она кивнула. Медленно. Как будто сомневалась, стоит ли признаваться.

— Тогда тем более. Я сейчас возьму зеркало, оно холодное. Будет неприятно. Потом я введу палец — не для того, чтобы сделать больно, а чтобы проверить. Потом, если понадобится, возьму мазок. Это тоже не больно, но странно. Я говорю заранее, чтобы вы не испугались. Можно мне это сделать?

Она смотрела на него. В кабинете стало тихо — так тихо, что слышно было, как капает вода из крана в углу.

— Вы спрашиваете?

— А что, обычно не спрашивают?

— Обычно… — она запнулась. — Обычно говорят: «Ложитесь, расслабьтесь». И всё.

Игорь Семёнович откинулся на спинку табурета, сложил руки на коленях.

— Понимаете, какое дело. Я тридцать лет работаю. И за тридцать лет понял одну простую вещь: тело — это не механизм. Это вы. И если я лезу в вас без разрешения — пусть даже по медицинской необходимости, пусть даже по протоколу, — я делаю вам больно. Не физически. Хотя и физически тоже бывает. Я делаю вам больно тем, что вы перестаёте быть человеком. Становитесь пациенткой. А это неправильно.

Она молчала. Пальцы её, до этого сжимавшие край кресла, разжались.

— Я не девственница, — сказала она вдруг.

Он не удивился. Поднял бровь.

— Вот как. А зачем сказали, что девственница?

— Не сказала. Это вы решили. Я просто пришла. А вы посмотрели в карту и решили, что раз мне двадцать три и я пришла к гинекологу впервые — значит, девственница. А я не девственница. Я просто не была у врача. Никогда. Боялась.

— Чего?

— Что будет больно. Что будет стыдно. Что я выйду из кабинета и буду чувствовать себя грязной. Как будто я сделала что-то не так.

Игорь Семёнович кивнул.

— И что, — спросил он, — вы сейчас чувствуете себя грязной?

Она посмотрела на свои ноги, на кресло, на его усталое лицо.

— Нет, — сказала она удивлённо. — Не чувствую.

— Вот и хорошо. — Он встал, подошёл к раковине, вымыл руки, надел перчатки. — Тогда давайте начнём. Я буду говорить, что делаю. Если станет больно — скажите. Если неприятно — скажите. Если захотите остановиться — скажите. Договорились?

— Договорились.

Он сел обратно на табурет. Взял зеркало.

— Сейчас будет холодно. Раз, два, три.

Она вздрогнула, но не отодвинулась.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь я введу палец. Внутри — ничего страшного не будет. Просто я проверю. Вы чувствуете?

— Чувствую.

— Больно?

— Нет. Странно.

— Это нормально. Странно — это нормально. Больно — это нет. Запомните.

Он работал быстро, но не торопясь. Говорил ровным голосом — про то, что видит, что проверяет, что ему нравится, что не очень. Она слушала. И постепенно — он это чувствовал — её тело переставало быть напряжённым. Мышцы расслаблялись. Дыхание становилось ровнее.

— Всё, — сказал он, наконец. — Можете одеваться. Всё в порядке. Небольшое воспаление, но это ерунда. Я выпишу вам свечи, попользуетесь неделю. И приходите через полгода — уже по-другому. Как к обычному врачу. Договорились?

Она села. Взяла трусы. Оделась. Встала.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что спросили.

Он улыбнулся — устало, но искренне.

— Это моя работа. Не за что.

Она вышла из кабинета. В коридоре было пусто, только лампочка мигала — то гасла, то загоралась. Она пошла к выходу, но у двери остановилась.

Ей вдруг вспомнился первый раз. Ей было девятнадцать, она была влюблена, и он — тот мальчик, с которым она встречалась три месяца — не спросил. Просто сделал. Она лежала на его кровати в общежитии и смотрела в потолок, а он сопел сверху и говорил: «Ну что ты, ну расслабься». А она не могла расслабиться. Не потому что было больно, хотя было. А потому что её не спросили. Просто взяли. Как будто она была не человеком, а чем-то, что можно взять.

Она тогда ничего не сказала. Не потому что боялась его — хотя боялась. А потому что не знала, что можно сказать. Что можно сказать «нет». Что можно сказать «подожди». Что можно сказать «мне страшно».

Теперь она знала.

Она вышла на улицу. Дождь кончился, но асфальт был мокрый, и в лужах отражались фонари — жёлтые, размытые. Она шла по улице и чувствовала, что внутри у неё что-то изменилось. Не физически — физически всё было как обычно. Изменилось что-то другое. Она впервые за долгое время чувствовала, что её тело — это её тело. Не чужое. Не то, что можно взять без спроса.

Она достала телефон. Нашла в контактах номер матери — та звонила вчера, спрашивала, как дела, но она не взяла. Не потому что не хотела говорить. А потому что не знала, что сказать.

Теперь знала.

— Мам, привет.

— Ой, доча. А я звонила вчера. Ты чего не берёшь?

— Работала. Мам, я была у врача.

— У какого?

— У гинеколога.

На том конце провода стало тихо.

— Ну и что? — спросила мать осторожно. — Всё в порядке?

— В порядке. Он хороший. Спрашивал разрешения.

— Что?

— Спрашивал разрешения. Прежде чем трогать. Сказал: «Можно?»

Мать помолчала.

— Ну… хорошо, что хороший. А то я помню, я в твои годы пришла — там тётка была, как трактор. Ничего не говорила, просто делала. Я потом полдня в себя приходила.

— Вот и я.

— А чего ты мне не сказала, что собираешься?

— Не знала, что это важно.

— Важно, — сказала мать твёрдо. — Ещё как важно. Ты мне вот что скажи — ты предохраняешься?

— Мам.

— Что «мам»? Я тебе не подружка, я мать. Ты предохраняешься?

— Да.

— Хорошо. И ещё — если кто-то тебя трогает без спроса, ты не молчи. Поняла?

— Поняла.

— Вот и умница. И это… ты приходи на выходных. Я пирог испеку.

— Приду.

Она положила трубку. Улыбнулась. Пошла дальше по улице — мимо аптеки, мимо магазина, мимо остановки. В аптеке купила свечи, которые выписал врач. В магазине — шоколадку. На остановке — села в автобус и поехала домой.

Дома была пустая квартира, съёмная, однокомнатная, с видом на стройку. Она разулась, бросила сумку на пол, села на диван. Включила телевизор — там шёл какой-то старый фильм, чёрно-белый, про любовь. Она смотрела и думала: а ведь могло быть иначе. Могло быть, что она так и не пришла бы к врачу. Могла бы терпеть, бояться, стыдиться. Могла бы прожить всю жизнь, думая, что её тело — это что-то постыдное, что-то, о чём не говорят вслух.

Но она пришла. И врач — этот усталый человек в белом халате, с седыми висками и привычкой почмокивать губами, — спросил разрешения. И от этого всё изменилось.

Она взяла телефон. Нашла в интернете сайт поликлиники, написала отзыв. Коротко: «Хочу поблагодарить Игоря Семёновича. Он первый врач, который спросил у меня разрешения, прежде чем начать осмотр. Это очень важно. Спасибо».

Отправила. Откинулась на диване. Закрыла глаза.

На следующий день она пришла на работу — офис, открытое пространство, компьютеры, кофе. Коллега, Оля, спросила:

— Ты чего такая довольная? Влюбилась?

— Нет, — сказала она. — Хуже. Я была у гинеколога.

— Фу, — сказала Оля. — И чего довольная?

— Он спросил разрешения.

Оля уставилась на неё.

— В смысле?

— В смысле — прежде чем начать осмотр, спросил: «Можно?»

— И что?

— И всё. Просто спросил.

Оля помолчала.

— Слушай, а дай мне его номер. Мне тоже надо. Я к своему хожу — он вообще не разговаривает. Молча делает и всё.

— Держи.

Она продиктовала номер. Оля записала, поблагодарила и ушла к своему столу. А она осталась сидеть, смотрела в монитор и думала: как мало нужно человеку. Просто спросить разрешения. Просто сказать: «Можно?» Просто дать понять, что ты не предмет, а человек. Что твоё тело — твоё. Что ты имеешь право сказать «нет». Что ты имеешь право сказать «подожди». Что ты имеешь право сказать «мне страшно».

Она думала о том, что теперь всё будет по-другому. Не сразу, конечно. Привычка бояться не уходит за один день. Но начало положено. И это начало — самое важное.

Через неделю она снова пришла к Игорю Семёновичу — на повторный приём, как он и говорил. В кабинете было светло, окно открыто, и пахло не хлоркой, а чем-то другим — может, весной, хотя на дворе был ноябрь. Врач сидел на своём табурете, листал карту.

— Ну что, — сказал он. — Как дела?

— Хорошо, — сказала она. — Свечи помогли.

— Отлично. Давайте посмотрим.

Она разделась, села на кресло. Он помолчал, потом сказал:

— Можно?

— Можно, — сказала она.

И улыбнулась.