Незваные

Незваные

Дима откинулся, похлопал по животу, сыто выдохнул и обвёл кухню глазами — так, будто прикидывал, что ещё тут можно взять.

— Хорошо посидели, — сказал он. — Лен, а добавки нет?

Я смотрела на кастрюлю. На дне — тонкий слой пюре, присохший по краям. Салат — пустая миска, только семечки от помидоров и лужица масла. Хлеб — последний ломоть, тот, что Мишка всегда оставляет на утро, чтобы с маслом и сыром.

— Всё на столе, — сказала я.

— Понял. — Дима не обиделся, потянулся за последним ломтём и намазал его маслом так щедро, что края провисли. — А у вас, я смотрю, чай без сахара? Мы сладкоежки. Жень, ты видела? Ни печенья, ни конфет.

— У нас Мишка на диете, — соврала я. — Врач сказал — меньше сладкого.

Женя кивнула с пониманием, но я видела: не поверила. Мальчик их всё это время вертелся на стуле, потом встал и ушёл в зал. Через минуту вернулся с Мишкиной машинкой — большой, металлической, с открывающимися дверцами, той, что Мишке подарили на день рождения.

— Мам, смотри какая!

— Красивая, — Женя едва взглянула. — Миша, ты не против?

Мишка смотрел на машинку в руках чужого мальчика. Молчал. У него была такая привычка — когда что-то не нравится, он не кричит, не отбирает, просто замолкает и смотрит. Я знала это его лицо. Тронула его за плечо.

— Пусть поиграет, ладно? Он аккуратно.

Мишка кивнул. Но когда мальчик покатил машинку по полу и задел ножку стола — дверца отскочила, та самая дверца, которую Рома чинил неделю назад клеем и терпением, — Мишка вздрогнул, как от удара.

— Осторожнее, — сказала я. Мягко. — Эта дверца хрупкая.

— Да ладно, — Дима махнул рукой. — Мальчишки. Что им, не играть?

Рома сидел напротив, смотрел в свою чашку. Я видела, как у него ходит желвак на скуле — верный признак того, что он сейчас скажет что-то, о чём потом будет жалеть. Но он молчал. В их семье молчат. Терпят. «Мы же свои».

Девочка тем временем вылезла из-за стола и направилась в комнату Мишки. Я услышала, как открывается дверь, как шуршат ящики.

— Жень, — сказала я, вставая. — Пусть она не трогает там ничего. У Мишки сложный конструктор, он его собирает неделями.

— Ой, да пусть посмотрит. Ей интересно. Она у нас любопытная — в меня.

Я вышла в коридор. Девочка стояла посреди Мишкиной комнаты, в руках — пластмассовый контейнер, тот самый, где лежали детали от конструктора, отсортированные, разложенные по цветам. Мишка часами это делал, я его не заставляла — он сам. Три месяца.

— Положи, пожалуйста, — сказала я. Старалась спокойно. — Это брата.

Девочка посмотрела на меня, потом на контейнер, потом опять на меня. И высыпала содержимое на пол. Не зло, не назло — просто так, как будто ей было интересно, что внутри, и она решила посмотреть сразу всё.

Я стояла в дверях и смотрела на мелкие детали, разлетевшиеся по ковру. Красные, синие, жёлтые, белые. Мишка собирал этот конструктор три месяца. Три месяца. Каждый вечер после уроков, пока я готовила ужин, пока Рома не вернулся с работы, пока не стемнело.

Мишка вошёл следом за мной. Остановился. Ничего не сказал. Просто смотрел на пол. Потом сел на корточки и начал собирать — молча, методично, по одной детали.

— Миш, — я присела рядом. — Давай я помогу.

— Я сам.

Девочка отошла в сторону, заинтересовалась куклой на полке. Как будто ничего не случилось.

Я вернулась на кухню. Женя допивала чай, листала телефон.

— А у вас тут район хороший, — сказала она. — Школа близко?

— Близко.

— А садик?

— Близко.

— Повезло. А мы вот ищем. У нас с этим проблема — то очереди, то мест нет.

Она говорила и говорила — про садики, про ипотеку, про то, как им тяжело, как муж работает на двух работах, как дети болеют, как свекровь не помогает. Я слушала и думала: час. Она сказала — час-полтора. Прошло уже два. Может, два с половиной.

Рома вышел на балкон — курить, хотя бросил год назад. Я видела его спину через стекло, его поднятые плечи. Он стоял и смотрел на улицу. В какой-то момент мне показалось, что он считает — этажи соседнего дома, машины во дворе, что угодно, лишь бы не считать минуты.

Дима тем временем встал, прошёлся по кухне, открыл шкафчик над раковиной. Просто так. Без спроса. Как у себя дома.

— А где у вас соль? — спросил он, оборачиваясь. — Хочу досолить.

— На столе.

— А, точно.

Он сел обратно. Потом опять встал. Открыл холодильник — просто посмотреть. Я видела его затылок, его плечи, его руку, лежащую на дверце. В холодильнике было пусто. Совсем. После их ужина — ничего, кроме банки с остатками компота и половинки луковицы.

— Бедненько у вас, — сказал он, закрывая дверцу. — Мы-то думали, у вас тут как у людей.

Я не ответила.

Женя наконец отложила телефон.

— Лен, а можно к вам на ночь остаться?

Я замерла.

— Что?

— Ну, мы думали — посидим, отдохнём. Дети устали. В Воронеж ехать ещё четыре часа. Куда нам ночью-то? Переночуем у вас, а утром поедем. Мы быстро, честное слово. На полу постелем, нам не привыкать.

— Жень. У нас одна комната для гостей нет. У нас Мишка, у нас…

— Ну так в зале. На диване. Или на полу. Нам же не в тягость. Мы люди простые.

Я смотрела на неё. На её ключицы, на её усталое лицо, на её руки, которые теребили салфетку. И понимала: она не притворяется. Она правда считает, что это нормально. Приехать в пятницу вечером, съесть всё, что было в доме, разбросать детали по полу, а потом остаться на ночь. Потому что «мы же родственники». Потому что «свои». Потому что у них так принято — без звонка, без предупреждения, без границ.

— Нет, — сказала я.

Слово вышло тихое, но в кухне стало тихо так, что я услышала, как капает кран.

Женя подняла глаза.

— Что?

— Нет, — повторила я. Громче. — Нельзя остаться. И вообще — вам пора.

— Лен, ты чего? — она улыбнулась, как будто я шутила. — Мы же…

— Я знаю, что мы родственники. Я знаю, что у вас тяжело. Я знаю, что вы устали. Но у нас нет места. У нас нет еды. У нас нет сил. Мы не приглашали вас — ты позвонила за сорок минут и сказала «на пару часов». Прошло почти три. Вы съели всё, что было в холодильнике. Твой сын сломал машинку Мишке, твоя дочь высыпала конструктор, который он собирал три месяца. А теперь вы хотите остаться на ночь. Нет.

Женя молчала. Дима тоже. На кухне стало так тихо, что я услышала, как в зале Мишка собирает детали — по одной, по одной, по одной.

— Мы же свои, — сказала Женя тихо. — Так нельзя. С родственниками нельзя.

— Вот именно, — сказала я. — С родственниками нельзя. Нельзя приходить без приглашения и думать, что тебе всё можно. Нельзя путать родство с вседозволенностью. Мы не обязаны кормить вас ужином и укладывать спать только потому, что у нас общая бабушка.

Дима встал.

— Пойдём, — сказал он Жене. — Чего расселись. У них тут свои правила.

Женя посмотрела на меня — долго, внимательно, как будто видела впервые.

— Лен, ты изменилась.

— Нет, — сказала я. — Просто устала.

Они собрались быстро. Дима в коридоре натягивал ботинки, ворчал что-то про «гостеприимство». Женя собирала детей — мальчик не хотел отдавать машинку, держал её под мышкой, пока я не подошла и не забрала. Он заплакал. Я не почувствовала ничего.

Девочка вышла из комнаты Мишки с куклой — Мишкиной куклой, той, что осталась от бабушки, единственной вещи, которая была у него от неё.

— Это не твоё, — сказала я.

Она посмотрела на меня и медленно положила куклу на тумбочку. Не отдала, а именно положила — как хозяйка, которая делает одолжение.

В дверях Женя обернулась.

— Ну, бывай, Лен. Не поминай лихом.

— Бывай.

Дверь закрылась. Я стояла в прихожей и слушала, как их шаги удаляются по лестнице, как хлопает дверь подъезда, как во дворе заводится машина. Потом повернулась и посмотрела на свою квартиру.

Ботинки. Следы на светлом ламинато от их обуви — грязные, чёткие. На диване в зале — вмятина, на подушке — пятно от чего-то сладкого. На кухне — гора тарелок, пустая кастрюля, крошки, липкий стол. В коридоре — рассыпанные детали конструктора, которые Мишка уже начал собирать, но не успел.

Рома вышел с балкона. Остановился рядом.

— Ну? — спросил он.

— Что «ну»?

— Ты как?

Я посмотрела на него. На его усталое лицо, на его виноватые глаза — он ведь тоже молчал, он тоже не сказал ни слова, он стоял на балконе и считал этажи.

— Я в порядке, — сказала я. — Впервые за вечер — в порядке.

Мишка вышел из комнаты. В руках — контейнер, наполовину собранный. Сел на пол в коридоре и продолжил сортировать — по цветам, по одной детали.

— Мам, — сказал он, не поднимая головы. — А они ещё приедут?

— Нет.

— Хорошо.

Он сказал это спокойно, без злости, без обиды. Просто констатировал факт. И я поняла, что он давно всё понял — раньше меня. Дети всегда понимают раньше.

Я села рядом с ним на пол. Взяла красную деталь, потом синюю, потом белую. Мы сортировали молча, вдвоём, пока Рома мыл посуду на кухне — я слышала, как шумит вода, как звенят тарелки.

Через час в квартире стало тихо. Мишка уснул, обнимая недособранный конструктор. Рома сидел в зале на диване, смотрел в выключенный телевизор.

— Ты знаешь, что самое странное? — сказала я, садясь рядом.

— Что?

— Они уехали, а я не чувствую вины. Обычно я всегда чувствую вину. Что недодала, недокормила, недоприветила. А сейчас — ничего.

Рома помолчал.

— Это хорошо, — сказал он наконец. — Это правильно.

— Ты думаешь?

— Я думаю, что мы слишком долго жили по их правилам. По правилам «своих». А у нас свои правила. И мы имеем право их защищать.

Я посмотрела на него. Впервые за вечер он сказал то, что думал, — не «ладно», не «как скажешь», не «потом разберёмся». Сказал по-настоящему.

— Спасибо, — сказала я.

— За что?

— За то, что не заставил меня чувствовать себя виноватой.

Он улыбнулся — устало, уголком рта.

— Я сам чуть не сказал им всё это раньше тебя. Просто не решился. Ты — молодец.

Я взяла его за руку. Мы сидели на диване, смотрели в тёмный экран, и в квартире было тихо. По-настоящему тихо. Без чужих голосов, без чужих детей, без чужих ожиданий.

Утром я вымыла пол в коридоре — следы исчезли. Мишка дособрал конструктор, но одна деталь потерялась — маленькая, белая, размером с ноготь. Он искал её под диваном, под ковром, в щелях, но не нашёл.

— Ничего, — сказал он. — Я потом новую достану из другого набора.

И я поняла, что это — самая правильная реакция на свете. Не держаться за то, что потеряно. Не ждать, что вернётся. Просто взять и достать новую деталь. Из другого набора. Из своей жизни.

Телефон завибрировал после обеда. Женя. Я смотрела на экран, пока звонок не прекратился. Через минуту пришло сообщение:

«Лен, ты извини. Мы правда перегнули. Не обижайся. Приедем как-нибудь — по-нормальному, с приглашением. Целую».

Я прочитала. Положила телефон. Не ответила.

Может, когда-нибудь. Может, через год. Может, никогда. Но сейчас — у меня был тихий вечер, тёплый ужин, Мишка без чужих детей за столом, Рома без чужих разговоров на кухне. И это было больше, чем достаточно.

Я порезала помидоры кольцами — тонко, как любит Мишка, чтобы масло пропитало, а не лежало лужами. Нож хрустел шкуркой. На плите булькала картошка, бросала пену на эмаль.

И никто не звонил в дверь.