Два сердцебиения в терминале 2
Ниже — продолжение и финал истории.
ЧАСТЬ 2
«Что именно моя мать должна была мне сказать?» — спросил я. Голос у меня был хриплым, будто я неделю не разговаривал.
Розалинд посмотрела на спящих мальчиков, потом на меня. В её глазах была не злость, а какая-то выжженная усталость, которая пугала больше любой истерики.
«Не здесь», — прошептала она. — «Кристофер, не здесь. Они не должны проснуться и услышать это».
Я кивнул. Внутри меня всё горело, но я понимал, что кричать в аэропорту, рядом с двумя пятилетними детьми, — худшее, что можно сделать. Я показал на кофейню за стеклянной перегородкой, откуда была видна зона ожидания. Розалинд осторожно разбудила того мальчика, который держался за ручку сумки, и что-то тихо ему сказала. Тот посмотрел на меня исподлобья, с удивительной для пятилетнего ребёнка настороженностью, и придвинулся ближе к матери.
Мы сели за угловой столик. Розалинд взяла бумажный стакан с чаем, но не сделала ни глотка. Её пальцы дрожали.
«Я узнала, что беременна, через три недели после твоего отъезда», — начала она. — «Сначала я не поверила. Купила три теста. Потом ещё один. Потом пошла к врачу. Я хотела позвонить тебе сразу, но твой телефон не отвечал. Я писала. Я звонила в отель, в твой офис. Мне говорили, что ты на встречах, что ты недоступен, что мне перезвонят».
Она замолчала.
«А потом позвонила твоя мать».
У меня по спине прошёл холод.
«Она пригласила меня в юридическую контору в центре Миннеаполиса. Сказала, что речь идёт о „достойном урегулировании“. Я пришла, потому что думала, что хотя бы так смогу узнать, где ты. В кабинете сидел адвокат твоей семьи. Женевьева была спокойна, как всегда. Она положила передо мной документ и сказала: „Кристофер подписал это перед отъездом. Он не хочет ни тебя, ни ребёнка. Он просит оставить его в покое“».
Я медленно выдохнул.
«Я ничего не подписывал».
«Я знаю», — тихо сказала Розалинд. — «Теперь знаю. Но тогда… тогда я была беременна, напугана и одна. А на документе стояла твоя подпись. И ещё одна подпись — нотариуса. И печать. Там было написано, что ты отказываешься от любых родительских прав, что ты не желаешь участвовать в жизни ребёнка и что я обязуюсь не обращаться к тебе и твоей семье. Взамен мне предлагали деньги».
«Ты взяла их?»
Она посмотрела на меня так, что мне стало стыдно за вопрос.
«Я взяла только одну сумму — на первый взнос за маленькую квартиру в Сент-Поле. Не потому, что хотела твои деньги. Потому что мне нужно было где-то жить с двумя детьми. И я подписала их бумагу. Я подписала, потому что твоя мать сказала: если я появлюсь, ты подашь в суд. Что меня выставят невменяемой. Что у меня нет ни денег, ни связей, ни шансов. И что дети вырастут с клеймом скандала».
«Двумя детьми?» — переспросил я. — «Ты уже знала, что их двое?»
«На УЗИ было видно двух сердцебиений», — прошептала она. — «Я хотела сказать тебе. Я хотела, чтобы ты был на первом УЗИ. Но в тот день, когда я вышла из клиники, я позвонила в твою приёмную. Мне ответили, что „мистер Блэквуд не обсуждает личные вопросы через секретариат“. А через два дня твоя мать принесла мне документ».
Я закрыл глаза. В памяти всплыл тот день, когда я вернулся из поездки. Пустая квартира. Отключённый телефон. Моя мать, стоящая в дверях моего дома с чашкой чая, спокойно говорящая: «Она ушла, Кристофер. Не унижай себя поисками».
«Почему ты не пришла ко мне потом?» — спросил я. — «Через год. Через два. Я был в Миннеаполисе каждый месяц».
«Потому что я поверила, что ты меня не хочешь», — сказала она. — «И потому что твоя мать позвонила мне, когда мальчикам было полтора года. Она сказала, что если я хоть раз приближусь к тебе или к твоей семье, она запустит судебный процесс. Она сказала, что у неё есть свидетели, которые подтвердят, что я нестабильна. Что я брала деньги. Что я подписала соглашение. И я испугалась. Не за себя. За них».
Она кивнула в сторону мальчиков, которые теперь сидели у окна и молча рассматривали самолёты на взлётной полосе.
«Я меняла города. Работала администратором в мотелях, потом в бухгалтерии маленькой фирмы. Я не могла позволить себе адвоката. И каждый раз, когда я думала, что всё наладилось, мне казалось, что я вижу машину твоей матери на парковке. Я знаю, как это звучит. Но когда ты один с двумя детьми, страх становится твоим вторым телом».
Я сжал край стола. Мне хотелось разбить что-нибудь. Но вместо этого я достал телефон.
«Что ты делаешь?» — спросила Розалинд.
«Отменяю сделку».
«Кристофер, не надо…»
Я уже набрал финансового директора.
«Дэвид, слушай меня внимательно. Сделку в Балтиморе замораживаем. Не откладываем. Останавливаем. Скажи юристам, что у меня личная ситуация. Скажи совету директоров, что я вернусь к ним, когда смогу. Нет, я не шучу. Если кто-то недоволен — пусть звонит мне».
Я положил трубку.
«Это была самая большая сделка в моей карьере», — сказал я. — «И мне плевать».
Розалинд смотрела на меня с таким выражением, будто не знала, плакать ей или бежать.
«Мне нужен документ», — сказал я. — «Тот, который подписала ты. Копия у тебя есть?»
Она колебалась.
«Есть. В синей сумке. Я вожу его с собой уже шесть лет. Не знаю зачем. Наверное, чтобы помнить, что я не сошла с ума».
«Дай мне его. Пожалуйста».
Она медленно достала из бокового кармана сумки сложенный вчетверо конверт. Внутри был документ на плотной бумаге. Я развернул его. Сверху стояло название: «Соглашение о добровольном отказе от родительских прав и взаимном неразглашении». Внизу — подпись: «Christopher A. Blackwood». И дата — за три дня до моего возвращения из поездки.
Я смотрел на подпись и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Это была почти моя подпись. Почти. Слишком ровная, слишком аккуратная. Я так не подписывал. Но сходство было пугающим.
«Я не подписывал это», — сказал я.
«Кристофер…»
«Я не подписывал это, Розалинд. Я бы запомнил. Я бы никогда…»
Я замолчал. В голове что-то щёлкнуло. За три дня до возвращения. Я был за границей, в офисе отеля, и подписывал десятки документов. Среди них была доверенность на имя моей матери — на управление семейным фондом на время моего отсутствия. Я подписал её в спешке, в холле отеля, перед встречей с инвесторами. Мать сказала, что это формальность.
«Мне нужно домой», — сказал я. — «Не в отель. К матери».
Розалинд побледнела.
«Я не поеду туда».
«Я не прошу тебя ехать. Я прошу тебя поехать со мной в мой дом. В мою квартиру. С детьми. Там есть охрана, есть свободные комнаты. Я вызову адвоката. Я вызову врача. Я сделаю тест ДНК. Но сначала я хочу увидеть лицо моей матери, когда я положу этот документ перед ней».
Она долго молчала. Потом посмотрела на мальчиков.
«Им нужно поесть», — сказала она.
«Я закажу всё, что они захотят».
«И им нужно спать. Они не спали в самолёте».
«В моей квартире есть три спальни».
Она посмотрела на меня. В её глазах всё ещё был страх, но теперь в нём появилось что-то ещё — крошечная, хрупкая надежда.
«Хорошо», — сказала она. — «Но если ты нас обманешь…»
«Я не обману».
ФИНАЛ
Через час мы сидели в моём пентхаусе в центре Миннеаполиса. Мальчики, которых звали Тео и Майлз — Розалинд наконец назвала их имена, — сначала держались настороженно, но голод оказался сильнее. Они ели сэндвичи с индейкой и картофель фри, запивая апельсиновым соком, и смотрели на меня с любопытством, как на странного взрослого, который слишком часто моргает.
Я вызвал семейного адвоката, Маргарет О’Коннелл, которая работала с нами ещё при отце. Она приехала через сорок минут, в строгом сером костюме, с папкой в руках. Когда я показал ей документ, она долго изучала подпись, потом достала лупу.
«Это не твоя подпись, Кристофер», — сказала она наконец. — «Похожа, но не твоя. Слишком медленная. У тебя росчерк резче, и в конце есть характерная петля. Здесь её нет. И бумага… эта бумага используется в договорах купли-продажи недвижимости. Я видела такие бланки в твоём офисе».
«Значит, мать взяла лист с моей подписью из другого документа?»
«Возможно. Или кто-то из её юристов подготовил документ, а подпись перенесли. Я не эксперт по почерку, но я знаю твоего нотариуса. Этот штамп — не наш. И номер нотариальной конторы не совпадает с реестром».
Розалинд сидела на диване, обхватив себя руками.
«Что это значит?» — спросила она.
«Это значит, что документ, скорее всего, поддельный», — сказала Маргарет. — «И если Кристофер его не подписывал, то соглашение не имеет юридической силы. А если кто-то использовал его подпись, чтобы заставить вас исчезнуть, это уже уголовное дело».
Я подошёл к окну. Внизу горели огни города. Шесть лет. Шесть лет я жил с мыслью, что Розалинд меня бросила. Шесть лет моя мать спокойно пила чай за одним столом со мной, зная, что где-то растут два моих сына.
«Я поеду к ней сейчас», — сказал я.
«Кристофер, может, лучше утром?» — начала Маргарет.
«Нет. Сейчас».
Я повернулся к Розалинд.
«Ты останешься здесь? С детьми?»
Она кивнула.
«Я оставлю охрану у двери. Маргарет, поедете со мной».
Дом моей матери стоял на холме в Эдине, в районе, где каждый газон выглядел так, будто его подстригали по линейке. В два часа ночи окна первого этажа всё ещё горели. Я позвонил в дверь. Открыла домработница, которая испуганно отступила, увидев меня.
Женевьева вышла в халате, с идеально уложенными волосами, будто ждала гостей.
«Кристофер. Что случилось?»
Я прошёл мимо неё в гостиную и положил документ на кофейный столик.
«Что это?»
Она посмотрела на бумагу. Её лицо не дрогнуло. Только на секунду, на одну короткую секунду, в глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Потом она снова стала той Женевьевой, которую я знал всю жизнь.
«Где ты это взял?»
«У Розалинд. Она вернулась».
Мать медленно села в кресло.
«Я вижу, ты уже всё решил».
«Ты подделала мою подпись».
«Я защищала тебя».
«От чего? От собственных детей?»
«От ошибки», — сказала она, и голос её впервые за многие годы стал жёстким. — «От женщины, которая никогда не была тебе ровней. От скандала, который уничтожил бы репутацию семьи. От обязательств, к которым ты не был готов».
«Я был готов. Я любил её».
«Любовь — это не основание для брака. Ты был ослеплён. Я дала ей деньги. Она их взяла. Она подписала бумаги. Она уехала. Всё просто».
«Она взяла деньги, потому что была беременна и одна. А бумаги ты заставила её подписать, потому что показала ей фальшивку с моей подписью».
Мать посмотрела на Маргарет, которая стояла в дверях.
«Маргарет, объясните ему, что это семейное дело».
«Это уголовное дело, Женевьева», — спокойно сказала Маргарет. — «Подделка подписи, введение в заблуждение, возможно, похищение детей. Если Кристофер подаст заявление, вам понадобится очень хороший адвокат».
Женевьева побледнела.
«Ты не сделаешь этого. Это уничтожит фонд. Уничтожит всё, что твой отец строил».
«Ты уничтожила всё, когда решила, что имеешь право решать за меня», — сказал я. — «Где оригинал?»
Она молчала.
«Где оригинал, мама?»
«В сейфе», — наконец сказала она. — «В кабинете».
Я заставил её открыть сейф. Внутри лежала папка. В ней был оригинал соглашения, копия доверенности, которую я подписал в отеле, и ещё один документ — письмо от частного детектива, которого моя мать наняла, чтобы следить за Розалинд. В письме было указано, где она жила все эти годы. Моя мать знала. Она знала, где растут мои сыновья, и молчала.
Я забрал папку.
«Завтра Маргарет свяжется с тобой. Ты подпишешь отказ от всех полномочий в фонде. Ты передашь мне все документы. И ты не приблизишься к Розалинд и детям. Никогда».
«Кристофер…»
«Я не закончил. Я не буду подавать заявление в полицию. Не из-за тебя. Из-за них. Я не хочу, чтобы мои сыновья, когда вырастут, узнали, что их бабушка сидела в тюрьме. Но если ты хоть раз нарушишь это условие, я уничтожу тебя. Юридически. Публично. Всё, что ты любишь, — фонд, репутация, имя — исчезнет».
Женевьева смотрела на меня так, будто видела впервые.
«Ты стал таким же, как я», — прошептала она.
«Нет», — сказал я. — «Я просто перестал быть твоим сыном».
Через три недели тест ДНК подтвердил то, что я уже знал. Тео и Майлз были моими сыновьями. Я оформил признание отцовства, и Розалинд согласилась переехать в гостевой дом на территории моего поместья в Миннесоте. Она не хотела сразу жить со мной. Я не давил. Слишком много лет она прожила под чужим давлением.
Я продал часть доли в балтиморском проекте, чтобы компенсировать срыв сделки. Совет директоров поворчал, но я остался на месте. Оказалось, что мир не рухнул, когда я впервые в жизни поставил семью выше контракта.
Моя мать подписала все бумаги. Она уехала в Европу, в свой дом в Швейцарии, и с тех пор мы не разговаривали. Иногда я думаю, что когда-нибудь, может быть, прощу её. Но не сейчас. Прощение — это не то, что можно потребовать по графику.
Розалинд и я поженились через год. Скромно, в саду, только самые близкие. Тео и Майлз были шаферами. Они несли кольца на маленькой бархатной подушке и спорили, кто первый пойдёт по дорожке. Розалинд смеялась, и в её глазах больше не было того страха, который я видел в аэропорту.
Иногда я вспоминаю тот день на мраморном полу терминала 2. Я думал, что задержка рейса разрушит мою карьеру. Оказалось, она спасла мою жизнь.
Потому что иногда, чтобы найти то, что действительно важно, нужно опоздать на самолёт, который больше не имеет значения.
