За что мы платили

– Продолжение чуть ниже в первом коменте

Я дотянула до юбилея. Двадцатого сентября Гене исполнилось пятьдесят. Римма приехала с утра, привезла два противня с заливным и торт, который заказывала у знакомой в кондитерской. Денис с Викой опоздали на час, потому что Вика не могла решить, какое платье надеть, и перемерила в итоге четыре. Кирилл накрывал на стол молча, аккуратно, как делал всё в последние недели. Он не спрашивал про учёбу. Он вообще ничего не спрашивал. Это было хуже всего.

За столом Гена был в ударе. Рассказывал про вагоны, потом про то, как они с Денисом в позапрошлом году ездили на рыбалку и Денис поймал щуку на три килограмма. Про спиннинг за восемнадцать тысяч, который так и не съездил на реку, он не вспомнил. Римма подливала ему водки и поглядывала на меня через стол, как будто говорила: вот видишь, всё хорошо, всё наладилось, не трогай.

Я не трогала. Сидела, ела заливное и думала о том, что до двадцать девятого осталось девять дней.

Когда торт уже был разрезан и Римма ушла на кухню за чайником, Гена вдруг поднял рюмку.

– Сын, – сказал он, глядя на Дениса. – Ты у меня один. Я тебе всё, что мог, отдал. И машину отдал, и на свадьбу отложу, ты знай.

Денис кивнул. Вика улыбнулась. Римма, вернувшаяся с чайником, заулыбалась тоже.

– А Кириллу, – сказала я, и все за столом повернулись ко мне, – Кириллу мы учёбу оплатим. До двадцать девятого надо внести восемьдесят четыре тысячи. Гена, ты вчера сказал, что подумаешь.

Я соврала. Гена ничего такого не говорил. Но я устала ждать, пока он отойдёт и размякнет, устала от Римминых советов и от собственного малодушия. Ложь была маленькая, за столом, при своих, и я знала, что если он сейчас при всех скажет «нет», то потом уже не отыграет назад, потому что при своих сказанное держится крепче, чем сказанное вдвоём на кухне.

Гена поставил рюмку.

– Я не говорил такого, – сказал он медленно.

– Говорил, – спокойно ответила я. – Вчера. Когда телевизор смотрел.

– Не говорил я ничего. – Он оглянулся на Римму, ища поддержки. – Римм, ты слышала? Я не говорил.

– Не говорил, – подтвердила Римма. – Ларис, ну ты чего, ей-богу, юбилей же.

– Тогда скажи сейчас, – ответила я. – При всех скажи. Кирилл тринадцать лет рядом с тобой. Он тебе не чужой. Скажи при нём, что ты платить не будешь, и я от тебя отстану.

За столом стало тихо так, что было слышно, как за окном лает та самая такса с третьего этажа.

Кирилл сидел, уставившись в тарелку с тортом. Ему было восемнадцать, он был взрослый, но плечи у него были плечи мальчика, который слышит, как решается его судьба, и не имеет права вмешаться.

Гена посмотрел на него. Потом на Дениса. Потом на Римму.

– Я не отказываюсь, – сказал он наконец, и голос у него был как у человека, которому неудобно, но который уже понял, что деваться некуда. – Я просто говорю, что родной отец должен.

– Родной отец, – сказала я, – прислал Кириллу на восемнадцатилетие открытку из Магадана. Открытку, Гена. Без денег. Без обратного адреса. Он не приедет и не заплатит. Ты это знаешь. Я это знаю. Кирилл это знает. Хватит.

Римма открыла рот, чтобы что-то сказать, но Гена её остановил.

– Ладно, – сказал он. – Ладно. Внесём. Но не восемьдесят четыре сразу. У меня на карте сорок с чем-то. Остальное в январе, как ты и говорила.

– Восемьдесят четыре надо до двадцать девятого, – сказала я. – Иначе его не зачислят.

– Значит, займу, – ответил Гена. – У Степаныча на работе займу. Отдам с премии.

Премию Гене, как я уже говорила, в последний раз давали к позапрошлому Новому году. Я не стала напоминать. Впервые за всё это время мне показалось, что он говорит не чтобы отвязаться, а чтобы правда сделать.

Кирилл поднял голову.

– Спасибо, – сказал он тихо. Не «пап», не «дядя Гена». Просто спасибо. И Гена, я видела, это заметил. Что-то у него дрогнуло в лице, но он тут же спрятал это за рюмкой.

—

Двадцать девятое. Я стояла в коридоре института у кассы и считала в уме. Сорок моих, пятнадцать из открытки, которая так и осталась у меня, сорок с чем-то с Гениной карты. Не хватало совсем чуть-чуть, тысяч семь.

Гена пришёл к обеду, в обеденный перерыв, в куртке, из которой вырос года три назад, и с конвертом в кармане.

– Степаныч дал, – сказал он, вынимая конверт. – Восемь. Отдам в получку.

Мы заплатили вместе. Кассирша, женщина с усталым лицом, выписала квитанцию, и я положила её в сумку рядом с той самой деревянной щукой, которая висела у меня на ключах.

– Ну что, – сказал Гена на улице. – Отметим? Или домой?

– Домой, – сказала я. – Кирилл, наверное, ждёт.

Кирилл ждал. Он не сидел в своей комнате, как обычно, а стоял на кухне и варил макароны, и это было так нелепо и так трогательно, что я чуть не расплакалась в прихожей.

– Ну что? – спросил он, оборачиваясь.

– Оплатили, – сказала я.

– Спасибо, – сказал он Гене и в этот раз посмотрел ему прямо в глаза. – Правда.

Гена кивнул. Постоял в дверях кухни, потом подошёл к плите, заглянул в кастрюлю и сказал:

– Ты соль-то кинул? А то опять пресные будут.

Кирилл засмеялся. Я не слышала, как он смеётся, месяца три.

—

Прошёл месяц. Кирилл ходил на занятия, возвращался поздно, приносил конспекты и однажды принёс четвёрку за контрольную по матанализу. Гена к этой четвёрке отнёсся так, будто это была его собственная победа: всем на работе рассказал, что пацан в институте учится, математик растёт.

Про долг Степанычу он вспомнил в получку. Отдал. Потом ещё раз отдал, в следующую. Я видела, как он считает деньги на кухне, раскладывает по кучкам, и не вмешивалась.

Денис приезжал раз в две недели на своём белом кроссовере, и каждый раз я выходила и здоровалась, и каждый раз Вика рассказывала, что они куда-то ездили и как машина хорошо идёт по трассе. Однажды Денис задержался у подъезда, когда Вика уже ушла в машину.

– Тёть Лар, – сказал он. – А вы на меня не сердитесь?

– Не сержусь, – сказала я. – Ты тут ни при чём.

– Батя мне говорил, – Денис помялся, – что Кириллу платить надо было. Что вы из-за этого ругались. Я ему сказал, что мог бы и подождать с машиной. Он обиделся.

– Он тебе машину три года обещал, – сказала я. – Ты тут ни при чём.

Денис кивнул и уехал. А я подумала: надо же, парень-то вырос не таким уж и плохим.

—

Римма позвонила в конце октября. На этот раз она поздоровалась.

– Ларис, – сказала она. – Ну как у вас?

– Нормально, – сказала я. – Кирилл учится.

– Слышала. Генка мне хвастался. – Она помолчала. – Ты это, Ларис. Ты не думай, что я тогда против тебя была. Я за брата боялась. У него же сердце.

– Я знаю, Римма.

– А так-то ты правильно сделала, – сказала она вдруг. – Я потом думала. Мужика иногда надо в угол поставить, чтобы он головой подумал. Генка всю жизнь чужим долгом живёт – перед Денисом, перед тобой, перед всеми. А ты его вон как развернула.

– Я его не разворачивала, – сказала я. – Я просто устала.

– Ну и правильно, что устала, – ответила Римма. – Устанешь тут.

И повесила трубку, не попрощавшись, как всегда.

—

В декабре Гена пришёл с работы раньше обычного. Я как раз чистила картошку, и он сел напротив, на то самое место, где он сидел в августе с договором и сырниками.

– Лар, – сказал он. – Я тут подумал. У Кирилла же зимой сессия. Ему бы компьютер нормальный. У него ноутбук старый, я видел, он его к телевизору подключает, чтобы работал.

– Видел, – сказала я.

– Я в получку получил больше, чем думал. – Он выложил на стол конверт. – Тут двадцать. Возьми. Ему на компьютер. Только не говори, что это я. Скажи, что вы с ним вместе копили.

Я посмотрела на него. Он смотрел в сторону, на холодильник, на магнитик с видом Сочи, который привезла Римма, куда угодно, только не на меня.

– Почему не сказать? – спросила я.

– Потому что он меня не любит, – сказал Гена просто, без обиды. – Он меня уважает, это да. Но не любит. И правильно. Я его тринадцать лет чужим считал, а он это всё слышал. Такое не забудешь.

– Он тебя не чужой, Гена, – сказала я. – Он просто молчит. Он всегда молчит, когда ему больно.

– Я знаю, – сказал Гена. – Поэтому и не скажу. Пусть думает, что это ты. Ты – мать, тебе можно.

Я взяла конверт. В нём действительно было двадцать тысяч, новыми купюрами, и на верхней кто-то на работе нарисовал ручкой смешную рожицу, и Гена, наверное, эту рожицу стирал, потому что на ней было пятно от ластика.

Компьютер мы купили перед Новым годом. Кирилл, когда увидел коробку, сначала не поверил.

– Это откуда?

– Мы с Геной копили, – сказала я, как он просил.

Кирилл посмотрел на Гену. Гена пожал плечами, как будто это его вообще не касалось, и ушёл в комнату, сказав, что у него футбол.

Но я видела, как Кирилл в тот вечер зашёл к нему в комнату. Не с компьютером, без ничего, просто зашёл. И просидел там полчаса. Я не подслушивала. Я просто стояла на кухне и слышала, как там сначала тихо, а потом всё громче звучат два голоса, и один из них смеялся, и это был Кирилл.

—

Новый год мы встречали вчетвером: я, Гена, Кирилл и Римма, которая приехала на два дня и осталась на четыре. Денис с Викой уехали к её родителям, и Гена, провожая их, сказал Денису на прощание:

– Ты там это, сын. Заезжай чаще. У нас теперь вон, математик растёт.

Денис засмеялся и уехал.

За столом, когда куранты уже пробили и Римма разливала шампанское, Кирилл вдруг встал.

– Я хочу тост, – сказал он, и уши у него покраснели, как в детстве. – За маму. И за Гену. Спасибо, что оплатили. Я знаю, что вам это дорого стоило. Не в смысле денег.

Гена опустил глаза. Римма всхлипнула. А я подняла бокал и сказала:

– За нас.

И мы выпили. Все четверо.

А потом, когда Римма уснула на диване перед телевизором, а Кирилл ушёл к себе, Гена сел рядом со мной на кухне и сказал:

– Лар. Я тут подумал. Ты тогда в августе открытку у меня из рук взяла. При всех. Я злился страшно.

– Помню.

– А теперь думаю: если бы ты не взяла, я бы так и считал, что прав. Что родной – это только по крови. – Он помолчал. – Я тут недавно в интернете прочитал. Один мужик писал, что отца не кровь делает, а то, кто рядом тринадцать лет сидит. Я сначала подумал: глупость. А потом посмотрел на Кирилла – и понял, что он мне и правда как сын. Просто я это поздно понял.

– Поздно, – согласилась я. – Но понял.

– Ты не сердись, – сказал он. – Я, может, ещё что-нибудь такое ляпну. Я ж Гена. Я по-другому не умею.

Я засмеялась. Первый раз за полгода по-настоящему.

– Ляпай, – сказала я. – Только учёбу больше не бросай.

– Не буду, – сказал он. – Теперь – нет.

За окном шёл снег, тихий, новогодний, и где-то во дворе та самая такса с третьего этажа лаяла на петарды. Я сняла с крючка свою связку, повертела деревянную щуку в пальцах и повесила обратно. Краска с неё облезла до дерева, один глаз давно отвалился, но щука держалась. И я подумала, что мы тоже держимся. Криво, с одним глазом, с облезлой краской, но держимся.

А в январе Кирилл принёс пятёрку за сессию. Гена повесил квитанцию об оплате на холодильник, рядом с магнитиком из Сочи, и сказал, что теперь эта бумажка – главная на кухне. Я не спорила. Пусть висит. Пусть все видят, за что мы платили.

И за что стоило.