Шестой прибор
Продолжение
Глеб Романович приехал позже всех. Высокий, седой, в очках без оправы, с той спокойной усталостью в лице, какая бывает у людей, годами носящих чужие беды. Виктор встретил его в прихожей громко, радушно, тряс руку двумя своими. Глеб Романович улыбался сдержанно, но глаза у него были внимательные, цепкие. Он вошёл в столовую, поздоровался с гостями. Нина как раз выносила горячее. Она увидела его и на миг замерла: что-то знакомое было в посадке головы, в том, как он чуть щурился. Но годы, седина, очки — разве узнаешь? Она поставила блюдо и хотела уйти.
Глеб Романович вдруг посмотрел на её руку. Она держала край блюда, и шрам на правой ладони был хорошо виден в свете люстры. Он сделал шаг. Потом ещё. Гости замолчали. Виктор что-то говорил про хозяйку, про борщи. Глеб Романович не слушал. Он смотрел на ладонь. Потом тихо, очень тихо спросил:
— Можно?
Нина не поняла. Он взял её руку — бережно, как берут что-то хрупкое. Повернул ладонью вверх. Провёл пальцем по белому шраму. И встал. Резко, не по-гостевому. Стул отъехал с шумом. Все замерли. Виктор поперхнулся тостом. А Глеб Романович смотрел на неё, и в глазах у него стояло что-то, чего не бывает у профессоров на званых ужинах.
— Нина Сергеевна? — спросил он.
Она вздрогнула.
— Вы?..
— Глеб, — сказал он. — Глеб Романович. Ваш ординатор. Вы меня не помните?
Нина медленно вытянула руку. Пальцы у неё дрожали.
— Глеб? — переспросила она. — Тот Глеб?
— Тот, — кивнул он. — Который держал вам инструменты. В ту ночь. Когда вы порезали ладонь и не ушли. Когда спасли мальчика. Моего сына.
За столом стало так тихо, что слышно было, как капает вода из крана на кухне. Лидия приоткрыла рот. Её муж смотрел на Виктора. Виктор переводил взгляд с жены на гостя и обратно.
— Вы что-то путаете, — сказал он наконец, пытаясь улыбнуться. — Нина? Она домохозяйка. Она борщи…
— Она хирург, — перебил Глеб Романович. — Она была заведующей отделением. Она оперировала то, за что мы, молодые, боялись браться. Она спасла моего сына. Ему было девять. Авария. Разрыв селезёнки. Восемь часов на столе. Инструмент соскользнул и рассёк ей ладонь. Она перехватила и продолжила. Я стоял рядом и видел, как кровь капает на пол. Она не отняла руки. До утра. Мальчик выжил. А вы… вы называете её домашним персоналом?
Виктор побледнел.
— Нина, это правда? — спросила Лидия.
Нина молчала. Она смотрела на свою ладонь. Потом тихо сказала:
— Глеб, не надо. Это было давно.
— Давно? — Глеб Романович повернулся к ней. — Я искал вас двадцать лет. Я приехал в этот город, чтобы прочитать лекцию, но на самом деле я ехал к вам. Мне сказали, вы пропали. А вы… вы всё это время…
Он обвёл глазами стол, скатерть, гостей, Виктора. И не договорил.
Виктор попытался взять себя в руки.
— Ну, мало ли что было, — сказал он, наливая себе ещё. — Она сама выбрала семью. Она не захотела больше оперировать. Правда, Нина?
Нина подняла на него глаза. Впервые за вечер — прямо, не в сторону.
— Я не захотела? — переспросила она. — Ты сказал, что я теперь твоя жена, а не кто-то там. Ты сказал: дома отдыхай. Ты убрал моё фото в шкаф. Ты выбросил бы и бейдж, если б нашёл.
— Я заботился о тебе!
— Ты прятал меня.
За столом стало неловко. Гости смотрели в тарелки. Глеб Романович выпрямился.
— Нина Сергеевна, — сказал он официально, но с теплом. — Я приглашаю вас завтра в областную больницу. У нас мальчик, восемь лет. Опухоль. Никто не берётся. Я не могу. Но вы можете. Я видел ваши руки.
Виктор фыркнул:
— Она двадцать лет не оперировала. Какие руки?
Глеб Романович посмотрел на него, как смотрят на пустое место.
— Руки помнят. Я видел её ладонь. Шрам на месте. А значит, и она на месте.
Нина долго молчала. Потом сказала:
— Я приду.
Виктор поперхнулся.
— Куда ты придёшь? У нас гости! У нас дом!
— У меня был дом, — тихо сказала Нина. — Двадцать лет. А теперь у меня будет работа.
Гости ушли быстро. Лидия на прощание сжала Нинину руку и шепнула:
— Прости.
Виктор метался по столовой, кричал, что его опозорили, что она неблагодарная, что он её вытащил, что без него она бы пропала. Нина не слушала. Она сняла фартук, аккуратно повесила его на спинку стула. Потом прошла в спальню, открыла шкаф, достала коробку с ёлочными игрушками. За ней, в пыли, лежало фото. Молодая женщина в белом халате, с короткой стрижкой, смотрела с карточки уверенно и чуть насмешливо. Нина протёрла стекло. Поставила фото на комод. Потом достала шкатулку с украшениями, высыпала бусы на стол и вынула со дна старый бейдж. Пластик пожелтел, но буквы читались ясно: «Кравцова Нина Сергеевна. Врач-хирург». Она приколола бейдж к халату, который висел в шкафу все эти годы. Халат был старый, но чистый.
Виктор вошёл и замер.
— Ты что, правда?..
— Правда, — сказала она. — Утром я иду в больницу.
— А завтрак? А рубашки? А…
— Сам.
Она впервые за двадцать лет поставила себе шестой прибор. Села за стол. Налила чаю. И когда Виктор попытался что-то сказать, спокойно посмотрела на него.
— Знаешь, — сказала она, — я двадцать лет думала, что тишина — это счастье. Оказалось, это просто тишина. А счастье — это когда твои руки снова что-то могут.
Утром она ушла. В больничном коридоре её встретил Глеб Романович. Он протянул ей белый халат. Она взяла. И улыбнулась. Впервые за долгое время — не гостям, не мужу, не вежливо. Себе.
Через час она стояла у операционного стола. Мальчик был маленький, бледный, но живой. Нина Сергеевна надела перчатки. Шрам на ладони привычно лёг в изгиб. Она взяла инструмент. И мир снова стал плотным, гулким, пахнущим спиртом и надеждой.
— Скальпель, — сказала она.
И рука не дрогнула.
