Лариса Андреевна замялась. Вопрос застал её врасплох.
— Чего ждала? — переспросила она, поправляя плащ. — Да сама не знаю. Просто… вышла. Дышать. А тут ты.
Она хотела добавить что-то колкое, как обычно, но не стала. Внутри что-то оттаяло, как лёд на солнце. Она поднялась, взяла его сумку за ручку — тяжёлую, хоть и видавшую виды.
— Пошли, говорю. Не бойся, не съем.
Дядька Митька хмыкнул, подхватил термос и покорно побрёл за ней.
Квартира у Ларисы Андреевны была маленькой, но идеально чистой. Белые стены, герань на подоконнике, половички — всё как в прошлом веке, но уютно. Дмитрий Иванович остановился в прихожей, не решаясь ступить на половик.
— Обувь снимай, — скомандовала она. — Вон тапки бери, мужские. Они… муж покойный оставил.
Она соврала. Мужа никогда не было. Тапки она купила лет десять назад в «Детском мире» по ошибке, думала, что гостю пригодятся. Так и лежали.
Митька послушно снял стоптанные ботинки, надел тапки — те оказались впору — и прошёл на кухню. Осторожно сел на табуретку, боясь сломать.
— Ты чего встал? Садись давай, — сказала Лариса, ставя чайник. — Чай с мятой есть. Или покрепче?
— А что есть, то и давай, — улыбнулся он. — Лариса, а ты одна живёшь-то?
— Одна, — ответила она, не оборачиваясь. — Всю жизнь одна. И хорошо.
— Хорошо, говоришь, — он покачал головой. — А сама на лавке сидишь с лицом, будто весь мир забыл, что ты есть. Нехорошо это. Одному — нехорошо. Я тебя понимаю, — он вздохнул и полез в свою сумку. — Вот, гляди. Яблоки принёс. Свои, из сада. Мать моя, пока могла, сажала. Ещё пару штук осталось. Держи, съешь.
Лариса Андреевна взяла яблоко — шершавое, с бочком, пахнущее осенью. Надкусила. Вкус был горьковато-сладкий, как в детстве, когда они с матерью собирали падалицу в саду.
Она вдруг почувствовала, как защипало в носу. Быстро отвернулась, сделала вид, что заварку ищет.
— А ты чего, Лариса, плакать собралась? — спросил он тихо. — Не надо. Мы ж теперь вместе сидим. Ну, не вместе, а так… рядом. Ты меня накормила, чаем напоила. Я тебе завтра крыльцо подкрашу, если есть краска. А забор у тебя кривой, я видел, когда шли.
— Нет у меня крыльца, — фыркнула она, улыбнувшись сквозь слёзы. — Квартира. Восьмой этаж.
— Эх, — крякнул Митька. — Ну, кран подкручу. Я умею. Ты только не выгоняй сейчас, а? Я до утра посижу на стуле, глаз не сомкну. А там, на рассвете, пойду. Первый автобус в пять утра.
— На стуле? — она возмутилась. — Ты что, с ума сошёл? Иди на диван. Постелю.
Она застелила ему диван старыми простынями, положила подушку, которая пахла лавандой. Митька смотрел на неё огромными глазами, словно она показывала ему чудо.
— Лариса… — начал он.
— Спи, дядька Митька. Завтра — подкручивай кран, — перебила она и ушла в спальню, плотно закрыв за собой дверь.
Она легла, но не спала. Прислушивалась к тишине. Раньше тишина была пустой — давила на уши. Теперь в ней было дыхание. Чужое, мужское, хрипловатое. Митька посапывал на диване, иногда что-то бормотал во сне.
И Лариса Андреевна вдруг поняла, что ей не страшно. Впервые за год она не чувствовала себя призраком. Она лежала, смотрела в потолок и улыбалась.
«Никому не нужна, — подумала она. — А вот дядьке Митьке — нужна. Хотя бы как чайник и кран. И ладно. Лишь бы было кому…»
—
Утром она проснулась от запаха жареного хлеба.
Вышла на кухню — Митька уже стоял у плиты, в фартуке (откуда только взял?).
— Проснулась? — сказал он, оборачиваясь. — Я тут хлеб пожарил, чай заварил. А кран я уже подкрутил. И на кухне розетку починил — она у тебя искрила. Бери ложку, ешь. Сейчас мне на автобус, но я успею.
Она села за стол, взяла горячий тост, хрустящий и масляный. Посмотрела на него.
Он стоял в этом дурацком фартуке с ромашками, усатый, смешной, почти родной.
— Дядька Митька, — сказала она. — А ты… через три дня когда смену закончишь?
— Как всегда, вечером, — он удивлённо поднял брови. — А что?
— Приходи, — сказала она твёрдо. — Суп сварю. И… краску я куплю. Для забора. У меня же дача есть, в области. Всё равно не езжу. Может, съездим летом?
Митька замер, потом широко улыбнулся — так, что усы разъехались в стороны.
— Приду, Лариса, — сказал он. — Обязательно приду.
Он собрал свой вещмешок, надел потёртую куртку и уже в дверях обернулся.
— Лариса… — сказал он. — Ты там у себя на лавку больше не садись, а? Если что — звони. Я тебе номер оставлю, на холодильнике, видишь, бумажку приклеил.
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Дверь за ним закрылась. Она постояла в тишине — но эта тишина уже не была пустой. На холодильнике висела бумажка с номером, на плите дымился чай, а из розетки больше не летели искры.
Лариса Андреевна подошла к окну. Внизу, у остановки, она увидела его фигуру — он стоял, махал ей рукой. Она помахала в ответ.
И впервые за долгие годы она знала, что завтра ей есть, кого ждать.
Конец.