Я беру их всех

Дверь здания суда открылась.

Усталый человек с испачканными чернилами пальцами вышел под дождь, держа под мышкой официальный реестр. У него были очки, сползавшие на нос, и выражение лица человека, который слишком давно составлял списки чужих судеб и слишком хорошо знал, что за каждым именем в реестре стоит жизнь, которую бумага все равно не вместит.

— Мистер Пелл, — тихо сказал Том.

Дети выпрямились. Даже Роуз, сидевшая на бедре брата, подобралась, будто поняла, что сейчас решится что-то очень важное.

Мистер Пелл остановился на верхней ступени, посмотрел на девять детских лиц, потом на Калеба, стоявшего в грязи без шляпы, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу.

— Мистер Страуд, — сказал он. — Я вас знаю. Вы владелец ранчо к западу от города. Триста голов скота, если не ошибаюсь.

— Не ошибаетесь.

— И вы приехали за припасами.

— Приехал.

Пелл вздохнул и открыл реестр, хотя даже не взглянул в него.

— Тогда позвольте мне сразу внести ясность. Я не могу оставить их здесь. У здания суда нет ни кухни, ни кроватей, ни печи. Мисс Эстер была доброй женщиной, но она ушла, а округ не имеет права содержать детей на ступенях. Сегодня к вечеру за ними придет фургон. Их распределят по семьям, которые согласились взять по одному, максимум по два ребенка.

— А если они не хотят распределяться? — спросил Калеб.

Пелл поднял на него глаза.

— Хотят они или нет, мистер Страуд, — это не вопрос чувств. Это вопрос закона и возможностей. У вас есть дом?

— Есть.

— Жена?

Калеб помолчал.

— Нет.

— Дети?

— Нет.

Пелл закрыл реестр с тихим хлопком.

— Тогда вы понимаете, почему я не могу всерьез рассматривать вашу кандидатуру. Одинокий мужчина, ранчо, скот, работа от рассвета до заката. Девять детей. Из них двое совсем малыши. Это не дом, это лазарет без сиделки.

— Я их беру всех, — сказал Калеб.

Слова упали в дождь тяжело, как камни в воду.

Пелл моргнул.

— Простите?

— Я беру всех девятерых. Вместе. Не по одному. Не по двое. Всех.

За спиной Калеба кто-то из детей шумно вдохнул. Том крепче прижал Роуз к себе, будто боялся, что если отпустит, кто-то заберет ее прямо сейчас.

Мистер Пелл медленно спустился на одну ступень.

— Мистер Страуд, вы, кажется, не понимаете. Я не продаю телят на ярмарке. Я отвечаю за судьбы детей. У вас нет ни жены, которая присмотрит за ними, ни свободной комнаты, ни опыта. Сколько у вас спален?

— Одна.

— Одна.

— Пока одна.

— Пока?

— Я дострою амбар.

Пелл посмотрел на него так, словно Калеб предложил поселить детей в клетке с волками.

— В амбаре?

— Амбар сухой. Крыша крепкая. Я поставил стены еще в прошлом году. Осталось настелить пол, сделать перегородки, провести печную трубу. К зиме будет теплее, чем в моем доме.

— До зимы еще далеко, но дети не могут жить в недостроенном амбаре уже сегодня вечером.

— Значит, сегодня они будут жить в доме. Я уступлю им свою комнату. Сам переберусь в пристройку к кузнице. Там есть печь.

Пелл потер переносицу.

— Вы понимаете, что говорит город? Что вы человек, который десять лет ни с кем не разговаривал, кроме своих коров? Что вы замкнулись после похорон? Люди скажут, что вы сошли с ума.

Калеб выдержал его взгляд.

— Люди всегда что-то говорят. Я не за этим сюда приехал.

В этот момент Роуз сделала то, чего никто не ожидал.

Она вдруг завозилась на руках Тома, упрямо засопела, застучала маленькими ботинками по его боку. Том попытался удержать ее, но она выскользнула, как мокрый котенок, и оказалась на ступенях. Ее платье было грязным, волосы прилипли к щекам, но она ни разу не заплакала.

Она спустилась по ступеням — медленно, держась за мокрый камень, — прошла через лужу, не обращая внимания на грязь, и остановилась перед Калебом.

Все замолчали.

Даже дождь, казалось, стал тише.

Роуз подняла голову. Ее темные глаза были серьезными, как у взрослой женщины, которая уже приняла какое-то решение и не собиралась от него отступать. Она протянула руки вверх.

Не заплакала. Не позвала. Просто протянула руки.

Калеб опустился на колени прямо в грязь. Он не думал о том, как это выглядит. Не думал о чиновнике, о городе, о соседях, о своем разбитом сердце, которое, как он считал, было похоронено под тополем рядом с двумя маленькими крестами.

Он протянул руки навстречу.

Роуз шагнула вперед и уткнулась лицом ему в шею. Ее ладошки, холодные и мокрые, легли ему на щеки. Она держалась за него так, будто он был единственной твердой вещью в мире, который слишком долго качался под ногами.

И тогда Калеб Страуд, человек, который десять лет не позволял себе плакать, почувствовал, как что-то внутри него треснуло.

Не громко.

Тихо, как лед на реке весной.

Он обнял ее одной рукой, другой придержал за спину, и на мгновение ему показалось, что он держит не чужого ребенка, а все то, что когда-то потерял. Не вместо своей дочери. Нет. Роуз была Роуз. Но она была живой. Теплой. Настоящей. И она выбрала его, хотя он не сказал ей ни одного обещания.

— Хорошо, — прошептал он. — Хорошо, малышка.

Мистер Пелл снял очки и протер их платком, хотя на них не было дождя.

— Мистер Страуд, — сказал он уже мягче. — Я не бесчувственный человек. Но закон есть закон. Я не могу просто отдать вам девятерых детей потому, что один из них протянул к вам руки.

— Тогда скажите, что нужно, — ответил Калеб, поднимаясь с Роуз на руках. — Что нужно, чтобы вы могли.

Пелл долго смотрел на него. Потом снова открыл реестр.

— Временная опека. Тридцать дней. Я назначу инспекцию. Вы должны доказать, что у вас есть жилье, еда, отопление и условия для детей. Я должен увидеть кровати, кухню, место для учебы. Должен поговорить с каждым ребенком отдельно. Если хоть один скажет, что ему плохо, я заберу всех.

Том шагнул вперед.

— Мы не скажем.

— Молодой человек, — строго сказал Пелл, — вы скажете правду. Это не то же самое, что сказать то, что от вас хотят услышать.

Том сглотнул и кивнул.

— Я понимаю.

— Еще одно, — продолжил Пелл. — Вам нужен поручитель. Кто-то из города, кто подтвердит, что вы не сумасшедший и не жестокий человек. Кто-то, кто согласится помогать вам первые месяцы. Иначе я не подпишу даже временную бумагу.

Калеб молчал. Он знал, что скажет город. Он знал, что за его спиной будут шептаться. Но он также знал, что у него есть триста голов скота, крепкие руки и недостроенный амбар, который вдруг стал самым важным зданием в мире.

— Я найду поручителя, — сказал он.

— У вас тридцать дней.

— Мне хватит.

Пелл посмотрел на Роуз, которая все еще держалась за шею Калеба, и что-то в его усталом лице дрогнуло.

— Надеюсь, что хватит. Потому что если нет, я буду помнить этот день до конца своей службы.

—

Фургон до ранчо шел медленно. Дождь превратил дорогу в реку грязи, колеса вязли, лошади фыркали и дергали головами. Дети сидели в кузове под старым брезентом, который Калеб нашел у торговца. Том держал Роуз на коленях. Перл прижимала к груди узелок с вещами мисс Эстер — там были три платья, гребень и маленькая Библия с загнутыми страницами. Близнецы Джозеф и Джона сидели, сцепившись мизинцами, и молчали. Генри, которого все звали Хен, то и дело вытирал нос рукавом. Сэйди и Мейбл держались за руки. Люси спала, привалившись к Перл.

Калеб ехал верхом рядом с фургоном, низко надвинув шляпу. Он не оборачивался. Боялся, что если обернется, то увидит на их лицах страх, и тогда его решимость пошатнется.

Когда они наконец добрались до ранчо, уже стемнело. Дом стоял на пологом склоне, окруженный тополями. За домом темнел амбар — большой, с крепким каркасом, но без половиц и перегородок. В окнах дома не было света. Калеб не зажигал лампу, потому что не знал, что вернется не один.

Он спрыгнул с лошади, открыл дверь и зажег лампу.

Дом был небольшим, но чистым. Стол, две скамьи, печь, кровать в углу, сундук, полка с посудой. На стене висело ружье и старая фотография в рамке, повернутая лицом к стене.

Калеб быстро повернул рамку обратно. Потом подумал и снова отвернул. Не сегодня. Сегодня дети не должны видеть чужую печаль.

— Заходите, — сказал он. — Осторожно, порог высокий.

Они вошли гуськом, мокрые, грязные, тихие. Перл сразу поставила узелок на пол и огляделась. Том поставил Роуз на ноги, но она не отпустила его штанину. Близнецы встали у двери, не решаясь идти дальше. Люси проснулась и захныкала.

— Печь сейчас растопим, — сказал Калеб. — Перл, ты умеешь?

Перл вздрогнула, будто ее впервые за день назвали по имени.

— Умею. Мисс Эстер учила.

— Хорошо. Ты будешь за старшую по кухне. Том, ты поможешь мне принести воды. Хен, Сэйди, Мейбл — снимите с детей мокрую одежду. Люси, иди сюда, я тебя заверну в одеяло. Джозеф и Джона, вы не боитесь темноты?

Близнецы переглянулись и одновременно кивнули.

— Тогда возьмите лампу и посветите мне, пока я достану одеяла из сундука.

Это было простое поручение, но оно сработало. Дети начали двигаться. В доме появился шум: скрип половиц, плеск воды, треск растопки. Калеб раздал одеяла, налил в котел воду, бросил в нее сушеные овощи и кусок вяленого мяса. Он не был хорошим поваром, но голодным детям не нужны были изыски.

Когда похлебка была готова, он посадил их за стол. Девять пар глаз смотрели на дымящиеся миски. Никто не решался взять ложку.

— Ешьте, — сказал Калеб. — У нас нет обычая ждать.

Том первым поднес ложку ко рту. Потом Перл. Потом остальные. Они ели быстро, но не жадно, будто боялись, что еду отнимут. Роуз сидела на коленях у Тома и ела с его ложки, но когда Калеб прошел мимо, она потянулась к нему рукой.

Он остановился.

— Что, малышка?

Она ничего не сказала. Просто коснулась его рукава и снова вернулась к еде.

Калеб почувствовал, как горло сжалось.

Ночью он уложил девочек на свою кровать, мальчиков — на полу у печи, на соломенных тюфяках. Сам взял одеяло и вышел в пристройку. Там было холодно, пахло железом и старой кожей. Он лег на узкую скамью, подложив под голову седло, и долго смотрел в потолок.

Он думал о том, что скажет городу. О том, где возьмет дерево для перегородок. О том, что тридцать дней — это слишком мало и слишком много одновременно. Он думал о Роуз, которая протянула к нему руки в грязи. О Томе, который держал ее так, будто был ей отцом. О Перл, которая знала, как растопить печь. О мисс Эстер, которая одиннадцать лет собирала разбитые жизни в одну.

И еще он думал о двух могилах под тополем.

Он не был на кладбище уже месяц. Не потому, что забыл. Потому что каждый раз, когда приходил, стоял там до темноты и не мог уйти.

На рассвете он встал, умылся холодной водой и пошел в город.

—

Поручителя он нашел не сразу. Первым он зашел к банкиру, мистеру Харлоу, который знал его много лет и не раз давал кредит на скот. Харлоу выслушал его, почесал подбородок и сказал:

— Калеб, я тебя уважаю. Но поручиться за тебя перед округом? Люди скажут, что я сошел с ума вместе с тобой.

— Мне не нужно, чтобы ты говорил, что я не сошел с ума, — ответил Калеб. — Мне нужно, чтобы ты подтвердил, что я плачу по счетам и не бью детей.

Харлоу хмыкнул.

— Это я подтвердить могу. Но этого мало. Нужен кто-то, кто будет помогать. Женщина. У тебя нет жены, а дети, особенно малыши, нуждаются в женской руке.

Калеб вышел от банкира и направился к церкви.

Жена пастора, миссис Харроу, была женщиной с громким голосом и добрым сердцем. Она знала всех в городе и все про всех. Когда Калеб рассказал ей о детях, она всплеснула руками.

— Девять? Девять детей? Калеб Страуд, ты всегда был странным человеком, но это…

— Это правда, — сказал он. — Они у меня. Временная опека. Тридцать дней. Мне нужна помощь.

Миссис Харроу смотрела на него долго. Потом взяла шаль.

— Пойдем.

— Куда?

— К тебе. Я хочу увидеть их своими глазами.

Она приехала на ранчо в тот же день. Увидела детей, увидела дом, увидела недостроенный амбар и покачала головой.

— Здесь нужен пол, — сказала она. — И перегородки. И печь. И стол побольше. И занавески. И…

— Я знаю, — сказал Калеб. — Я все сделаю.

— Один?

— Со мной Том. И Хен. И близнецы, когда подрастут.

Миссис Харроу усмехнулась.

— Хорошо. Я буду твоим поручителем. Но с одним условием: я буду приезжать каждую неделю и проверять, чтобы дети были накормлены и одеты.

— Согласен.

— И еще: в воскресенье они пойдут в церковь. Все девять. Я найду для них одежду.

Калеб кивнул.

— Спасибо.

— Не благодари меня, — сказала она. — Благодари мисс Эстер. Это она научила город тому, что чужих детей не бывает.

—

Тридцать дней прошли в работе.

Калеб вставал до рассвета, доил коров, кормил скот, чинил изгородь. Потом возвращался к амбару. Том помогал ему пилить доски. Хен приносил гвозди. Перл готовила еду и следила за малышами. Сэйди и Мейбл учили Люси считать до десяти. Близнецы таскали щепки и складывали их в кучу. Роуз сидела рядом с Калебом на куче стружек, зажав в кулачке гвоздь, и «помогала».

По вечерам, когда дети засыпали, Калеб садился за стол и писал в тетради, которую купил в городе. Он записывал, что нужно сделать завтра: настелить пол, поставить перегородки, вставить окно, купить еще две кровати, найти школьные книжки. Он не был человеком письма, но эти списки казались ему мостом между тем, что было, и тем, что должно было стать.

Иногда к нему подходил Том.

— Мистер Страуд?

— Калеб.

— Калеб. Можно спросить?

— Спрашивай.

— Почему вы нас взяли? Правда. Не потому, что мисс Эстер умерла. Почему?

Калеб откладывал карандаш. Он думал о том, что можно сказать мальчику. Что можно сказать двенадцатилетнему, который слишком рано стал взрослым?

— Потому что я знаю, каково это — стоять под дождем и ждать, что кто-то придет, — сказал он наконец. — И потому что никто не пришел.

Том молчал.

— Ко мне? — спросил он.

— Ко мне, — сказал Калеб. — Десять лет назад. У меня была жена. Элиза. И дочь. Ее звали Мэри. Ей было шесть месяцев, когда началась лихорадка. Я был в поле. Когда вернулся, они уже…

Он замолчал.

— Я не хочу, чтобы вы думали, что я взял вас вместо них. Вы не замена. Никто не может заменить. Но я знаю, что такое пустой дом. И знаю, что такое, когда тебе протягивают руки.

Том посмотрел на него.

— Роуз протянула.

— Да.

— Она никогда не шла ни к кому, кроме мисс Эстер. И ко мне. И к Перл. А к вам пошла.

— Я знаю.

Том опустил глаза.

— Я боялся, что вы нас бросите. Когда станет трудно. Все всегда бросают.

— Я не брошу, — сказал Калеб. — Даже когда будет трудно. Особенно когда будет трудно.

Он не сказал, что сам боится. Не сказал, что каждую ночь просыпается от мысли, что не справится. Но Том, кажется, понял. Он кивнул и ушел спать.

—

Инспекция должна была состояться в конце третьей недели. Мистер Пелл приехал на бричке вместе с миссис Харроу и врачом, которого звали доктор Финч. Калеб встретил их у ворот. На нем была чистая рубашка, которую Перл выстирала и выгладила утюгом, взятым у соседки. Дети стояли во дворе, вымытые, причесанные, в одежде, которую миссис Харроу собрала в городе.

Пелл прошел в дом. Там было чисто. На столе стоял хлеб, который испекла Перл, и банка с вареньем. В углу стояла новая полка с книгами. На окне висели занавески.

Потом он пошел в амбар.

За три недели Калеб с Томом настелили пол, поставили перегородки, сделали три большие кровати, стол для занятий и длинную полку для посуды. Печную трубу вывели через крышу. В амбаре было тепло и сухо. Пахло свежим деревом и соломой. На стенах висели рисунки, которые дети нарисовали углем: дом, коровы, солнце, девять фигурок, держащихся за руки.

Пелл остановился перед рисунком.

— Кто это сделал?

— Роуз, — сказала Перл. — Она не говорит, но рисует.

Пелл посмотрел на рисунок. На нем была высокая фигура в шляпе и девять маленьких фигурок вокруг. Одна из маленьких фигурок держала высокую за руку.

— Хорошо, — сказал Пелл.

Он поговорил с каждым ребенком отдельно. Том сказал, что хочет остаться. Перл сказала, что здесь тепло. Хен сказал, что Калеб учит его чинить изгородь. Сэйди сказала, что у нее есть своя кровать. Мейбл сказала, что здесь не страшно. Близнецы сказали, что им разрешают кормить цыплят. Люси сказала, что Калеб делает смешные лица. Роуз ничего не сказала. Она просто сидела на коленях у Калеба и держала его за палец.

Когда Пелл вышел во двор, он долго смотрел на небо.

— Мистер Страуд, — сказал он. — Я не думал, что вы справитесь. Честно говоря, я был уверен, что через неделю вы привезете их обратно.

— Я тоже боялся, — признался Калеб.

— Но вы не привезли.

— Нет.

Пелл открыл реестр и сделал запись.

— Временная опека продлевается на шесть месяцев. После этого я подпишу постоянную. Если, конечно, вы не передумаете.

Калеб посмотрел на детей, стоявших во дворе. Том держал Роуз на руках. Перл держала Люси. Близнецы держались за руки. Хен, Сэйди и Мейбл стояли рядом.

— Я не передумаю, — сказал он.

—

Шесть месяцев пролетели быстрее, чем Калеб мог представить.

Летом дети помогали на сенокосе. Том научился ездить верхом. Перл научилась печь хлеб. Хен научился доить корову. Сэйди и Мейбл научились считать яйца в курятнике. Близнецы научились не убегать за ограду. Люси научилась говорить «Калеб» вместо «мистер». Роуз научилась говорить «дом».

Однажды вечером, когда все сидели у костра во дворе, Роуз подошла к Калебу и подняла руки. Он взял ее на колени. Она прижалась к нему и сказала:

— Па.

Все замолчали.

Калеб посмотрел на нее.

— Что ты сказала?

— Па, — повторила она и улыбнулась.

Том отвернулся, чтобы скрыть слезы. Перл улыбнулась. Близнецы захихикали. А Калеб Страуд, человек, который десять лет считал, что его сердце похоронено под тополем, обнял Роуз и сказал:

— Да, малышка. Я здесь.

—

Прошло двадцать лет.

Ларкс-Бенд вырос. Появилась железная дорога, новая школа, аптека. Ранчо Калеба Страуда стало одним из самых больших в округе. Но сам он не любил об этом говорить. Он говорил только, что у него девять детей, триста голов скота и амбар, который наконец-то достроен.

Том стал ветеринаром. Перл вышла замуж за фермера и родила троих детей. Хен остался на ранчо и взял его в свои руки, когда Калеб стал слишком стар для верховой езды. Сэйди стала учительницей. Мейбл — портнихой. Близнецы Джозеф и Джона открыли кузницу. Люси стала медсестрой. А Роуз…

Роуз выросла красивой и тихой женщиной с темными глазами, которые все так же внимательно смотрели на мир. Она не говорила много, но когда говорила, ее слушали все. Она вышла замуж за человека, который не боялся тишины, и родила двоих детей. Каждый вечер она приходила к Калебу, садилась рядом и держала его за руку.

Однажды вечером, когда они сидели на крыльце и смотрели, как садится солнце, Роуз спросила:

— Па, а помнишь тот день? Когда мы стояли на ступенях суда?

— Помню, — сказал Калеб.

— Ты тогда испугался?

Он усмехнулся.

— Испугался? Я был в ужасе. Я не знал, как буду кормить девятерых детей. Я не знал, как дострою амбар. Я не знал, что скажет город.

— Но ты все равно нас взял.

— Взял.

— Почему?

Калеб долго молчал. Потом посмотрел на тополя на краю поля. Там, под деревьями, стояли два маленьких креста. Он давно научился приходить туда не с горем, а с благодарностью.

— Потому что ты протянула ко мне руки, — сказал он. — И потому что я понял, что не могу уйти.

Роуз положила голову ему на плечо.

— Я люблю тебя, па.

— И я тебя, малышка.

Солнце село. На ранчо зажглись огни. В доме пахло хлебом и дымом. Где-то в амбаре заржала лошадь. Калеб Страуд, старый скотовод с лицом, отмеченным солнцем и ветром, сидел на крыльце с дочерью и думал о том, что когда-то считал свое сердце похороненным.

Он ошибался.

Сердце не было похоронено.

Оно просто ждало.

Ждало девяти детей на ступенях суда под дождем.

Ждало маленькой девочки, которая не плакала, а просто протянула руки.

Ждало дня, когда он смог сказать:

— Я беру их всех.