Девятнадцатый раз

Продолжение

Аркадий смотрел на меня секунды три. Потом усмехнулся, откинулся на спинку стула и сложил руки на груди — жест человека, который решил не скандалить, а снисходительно подождать, пока собеседник выговорится.

— Ну хорошо, — сказал он медленно. — Хорошо. Условия, значит. До пятницы. По всем тридцати восьми.

— По всем тридцати восьми, — подтвердила я. — На общую почту. Не мне лично, не в вотсап, не «я потом на словах объясню». На общую почту, в одном файле, с ценами и сроками поставки.

— А если я не успею?

— Тогда в сравнении будет две фирмы вместо трёх. — Я положила листы в папку и застегнула резинку. — И это не моя проблема, Аркадий. Это твоя.

Он встал. Обошёл стол — медленно, будто давая мне время испугаться, — и остановился рядом, глядя сверху вниз. Раньше, лет десять назад, я на этом месте сжималась. Сейчас просто подняла голову.

— Ты изменилась, — сказал он.

— Нет. Ты просто раньше не дослушивал.

Он хмыкнул, взял пиджак со спинки стула и пошёл к выходу. У двери обернулся:

— Во вторник я к Наумычу заеду всё-таки. По-мужски.

— Яков Наумович умер в марте, — сказала я ровно. — Похоронен на Троекуровском. Ты на похороны не пришёл, но венок от «ГастроТеха» был, я видела ленточку.

Дверь за ним закрылась медленно, сама собой, на доводчике.

Я сидела ещё минуту, не двигаясь. Потом достала телефон и написала шефу: «Сергей, Аркадий испортил распечатку. Восстановим пометки? Вечером могу остаться». Ответ пришёл через двадцать секунд: «Какие пометки? У меня всё в блокноте, я перефотографировал перед отправкой. Не переживай. Что он там натворил?» Я набрала: «Девять позиций вычеркнул. Предложил типовой комплект». Сергей прислал три смеющихся смайлика и одно слово: «Типовой». Потом: «Рит, ты только скажи — он вообще понимает, что мы заведение с банкетами на 120 человек открываем, а не шаурму на выезде?»

Я улыбнулась впервые за три дня.

—

Вечером я осталась, как и обещала. Не из-за пометок — Сергей был прав, у него всё сохранилось. Просто в зале было хорошо: пусто, тихо, свет приглушён, и пахло не жареным луком, а лимоном и воском, потому что уборщица только что прошлась по столам.

Я села за седьмой столик и разложила перед собой блокнот. Тридцать восемь позиций. Напротив каждой — галочка: есть предложение, нет предложения, есть вопросы. Две фирмы ответили ещё в понедельник, аккуратно, с таблицами. Третьей была «ГастроТех» — то есть теперь Аркадий.

Я поймала себя на том, что пишу в блокноте не про оборудование.

«Девятнадцать раз. Двадцать пять лет брака. Одиннадцать лет после развода. Шесть лет Демиду. Два вечера в году».

Цифры выстраивались в столбик, как строки счёта. Я посмотрела на них и вдруг поняла простую вещь: я все эти годы считала не его шутки, а свои компромиссы. Каждый раз, когда промолчала, — плюс один. Каждый раз, когда Варя говорила «мам, не надо», — плюс один. Каждый раз, когда он перебивал меня на пятой фразе, — плюс один. Девятнадцать раз я проглотила. И ни разу не посчитала, сколько раз я проглотила ради Вари, ради Демида, ради мира за столом.

А теперь, когда посчитала, выяснилось, что счёт давно переполнен, и никто, кроме меня, его не ведёт.

Я закрыла блокнот.

—

В среду Варя позвонила.

— Мам, привет. Ты как?

— Хорошо. А ты?

— Мам. — Пауза. — Ты зачем с папой так?

Я знала этот тон. Так она говорила в четырнадцать, когда я не пускала её на ночёвку к подруге. Не зло — обиженно, будто я сломала что-то, что ей было дорого.

— Как — так, Варя?

— Ну вот это всё. При гостях. Про двадцатую шутку. Он же не со зла, он просто… такой. Он всегда так шутит. Ты же знаешь.

— Знаю. Одиннадцать лет знаю.

— И что теперь? Он мне вчера звонил, говорил, что ты его выгнала из ресторана.

— Он пришёл ко мне на работу, взял утверждённое техническое задание и вычеркнул девять позиций, не спросив, что это за цех и зачем он нужен. А потом сказал: «Ты директор на бумаге, готовь бумагу».

Варя помолчала.

— Он не так имел в виду.

— Варя. — Я говорила тихо, потому что в коридоре шла уборщица с тележкой. — Я двадцать пять лет слушала, как он «не так имеет в виду». Я привыкла. Я даже научилась расшифровывать. Но Демид в шесть лет повторил за ним мою «скуку». Это уже не шутка. Это уже передача по наследству.

— Он ребёнок, он не понимает.

— Он ребёнок, который повторяет то, что слышит от взрослого. Сегодня он спросил, почему бабушка ужинает одна. Через год он будет смеяться вместе с дедом. А через десять лет он будет считать, что так и надо. Что это смешно. Что это нормально.

Варя молчала долго. Потом сказала совсем другим голосом, тихим:

— Мам. Я не хотела, чтобы ты думала, что я на его стороне.

— Я не думаю.

— Я просто… я правда не хотела выбирать. Тогда, в двадцать два. Я испугалась, что если вы начнёте разбираться, то я останусь между вами, и придётся кого-то любить меньше. И я придумала правило: оба или никто. И вы оба пришли. И я решила, что всё хорошо. — Она всхлипнула и сразу заговорила быстрее, будто извиняясь за слёзы. — А теперь мне кажется, что я просто велела тебе терпеть. Я же видела. Каждый раз видела, как он это говорит, и как ты складываешь салфетку, и как потом сидишь прямая. Я видела и ничего не говорила, потому что боялась, что если скажу — ты уйдёшь, и он уйдёт, и праздника не будет.

— Праздник был, — сказала я. — И будет. Только не за счёт того, что кто-то один сидит прямой.

— Мам.

— Что, зайчик?

— Ты не одна.

— Я знаю.

Я действительно знала. Просто последние одиннадцать лет мне казалось, что признаться в этом вслух — значит признать, что его шутки попадали в цель. А они не попадали. Они просто были громкие.

—

В пятницу в 17:40 на общую почту пришло письмо от «ГастроТеха». В 17:40, за двадцать минут до закрытия, я сидела за седьмым столиком и смотрела на экран ноутбука.

Тридцать восемь позиций. Все. С ценами, сроками поставки, условиями гарантии, даже с указанием, какая бригада приедет на монтаж и в какие даты. Всё аккуратно, в таблице, с подписями и печатью в скане.

В конце письма — короткая приписка от Аркадия, не в таблице, просто текстом:

«Рит. Девятую позицию верни. Шоковую заморозку я зря вычеркнул, посчитал площадь цеха — влезает. И извини за вторник. Я не знал, что Наумыч умер».

Я читала это три раза.

Потом открыла новое письмо и написала в три адреса — Сергею, снабженцу и бухгалтеру:

«Коллеги, все три предложения на столе. Сравнительная таблица — в приложении. По „ГастроТеху“: цены выше средней по рынку на 4%, но сроки поставки на две недели короче и монтаж включён. Рекомендую запросить скидку за комплексный заказ и согласовать при условии, что шкаф шоковой заморозки войдёт в спецификацию. Сравнение готовлю к понедельнику».

Отправила. Посмотрела на часы. 17:52.

И только тогда поняла, что уже полчаса сижу за седьмым столиком и не складываю салфетку.

—

В субботу я позвонила Демиду по видеосвязи. Он был в пижаме с динозаврами, взъерошенный, с планшетом в руках.

— Ба! А ты знаешь, что у ракеты, которую мы ели, было три ступени? Я посмотрел. У настоящей ракеты «Союз» тоже три ступени.

— Знаю, зайчик.

— А ты мне покажешь, где ты работаешь? Ну там, где главный по тортам работает?

— Покажу. Приходи в воскресенье, у нас будет пусто, и я тебе всё покажу. Только уговор: на кухню без шапки нельзя.

— А почему?

— Потому что там волосы в суп попадают. А у нас за это штраф.

Демид захохотал так, что планшет чуть не выпал у него из рук.

— А деда придёт?

— Деда в другой раз.

— А почему?

Я посмотрела на его лицо — круглое, чистое, с этим ещё детским непониманием, — и сказала правду, простую, без объяснений про взрослых:

— Потому что бабушке иногда нужно, чтобы приходил только ты. Так можно.

— Можно, — согласился он важно. — А ты мне дашь ложку?

— Дам две.

—

В воскресенье в три часа дня мы с Демидом сидели на подоконнике в кондитерском цехе, и он уплетал эклер, который ему разрешили взять с витрины. Внизу, в зале, шла генеральная уборка: мыли полы, натирали стекло, и пахло уксусом и лимоном.

— Ба, а это правда твой ресторан?

— Не мой. Наш.

— А кто главный?

— Главный — Сергей. Шеф-повар. А я директор. Я отвечаю за то, чтобы всё работало: чтобы свет горел, чтобы люди приходили, чтобы торт был вкусный и чтобы никто не уходил голодным.

Демид подумал.

— А деда?

— А деда работает в другой фирме. Он продаёт оборудование. Вот эти печки, например.

— А вы с ним дружите?

Я посмотрела в окно. На улице шёл мелкий ноябрьский снег, первый в этом году, и таял, не долетая до асфальта.

— Мы с ним давно не дружим, зайчик. Но мы оба любим тебя. Это не одно и то же, но это тоже важное.

— А почему вы не дружите?

— Потому что так бывает у взрослых. Иногда люди женятся, потом перестают понимать друг друга, и им становится лучше порознь.

— А почему ты тогда не выходишь замуж?

Я чуть не поперхнулась эклером.

— А зачем?

— Ну чтобы не одна.

— Демид. — Я развернула его к себе, взяла за плечи и посмотрела в глаза. — Я не одна. У меня есть ты, есть Варя, есть Сергей, есть работа, есть дом, есть подруги. И есть ещё одна вещь: мне хорошо с собой. Взрослым иногда нужно побыть одному. Это не скучно. Это просто тихо.

Он кивнул важно, как будто записывал. Потом откусил эклер и спросил:

— А можно я ещё один?

—

В понедельник утром я провела сравнение и отправила его Сергею. Рекомендация была согласовать «ГастроТех» при условии комплексной скидки и включения шоковой заморозки обратно в спецификацию. Сергей ответил: «Согласен. Зови его на подписание, только пусть цены ещё раз сверит. И Рит — я тебе не говорил, но я это его ТЗ видел. Спасибо, что не дала нам купить типовой комплект».

Во вторник днём я написала Аркадию деловое письмо. Без эмоций, как обычно пишут поставщикам. «Уважаемый Аркадий… По итогам рассмотрения предложений компания „Антоновка“ готова согласовать договор с „ГастроТехом“ при условиях: 1) скидка 4% на комплексный заказ; 2) шкаф шоковой заморозки включён в спецификацию; 3) монтаж в срок до 15 декабря…» И в конце: «Прошу подтвердить письменно. Подписание — в четверг в 14:00 в ресторане, зал №2».

Ответ пришёл через два часа: «Подтверждаю».

Ещё через минуту — личное, не в фирменном шаблоне, отдельным письмом: «Рит. Спасибо. За скидку тоже. Кристина спрашивает, можно она на подписание приедет. Она у меня теперь в закупках. Учится».

Я улыбнулась и написала: «Пусть приезжает. Я покажу ей, как мы храним документы. Это самое скучное, но она должна знать».

—

В четверг в 13:45 я стояла в зале №2 и раскладывала папки на столе. Два экземпляра договора, спецификация на тридцать восемь позиций, акт приёма-передачи, график монтажа. Всё по порядку, всё с закладками, всё так, как я привыкла.

В 13:52 пришли Аркадий и Кристина. Кристина впервые за много лет смотрела на меня не как на «бывшую», а как на человека, у которого можно чему-то научиться. Она даже принесла свой блокнот.

— Рита, а можно вопрос?

— Можно.

— А вот тут в спецификации — почему два холодильных стола, а не один большой? Нам же выгоднее один большой.

— Потому что по нормам для заготовочного цеха нужен резервный стол на случай поломки. Если один большой встанет — вы остановите цех. Два маленьких — вы работаете на одном, пока чинят второй. Написано в приложении 3, пункт 12.

Кристина записала. Аркадий смотрел на нас и молчал.

Подписали в 14:20. Он поставил подпись и печать, я — свою. Пожали руки, и это было первый раз за одиннадцать лет, когда мы пожали руки не для вида, а как люди, которые только что сделали общее дело.

— Рит, — сказал он на пороге, когда Кристина уже вышла. — Я насчёт субботы. У Демида же утренник в саду. Ты идёшь?

— Иду.

— Я тоже. Мы с Кристиной. — Он помолчал. — Я не буду больше про тарелку. Честно.

— Хорошо.

— И я вообще-то тогда, в ресторане, не про тебя думал. — Он смотрел в пол. — Я думал, как бы гостям показать, что я не проиграл. Понимаешь? Одиннадцать лет, а всё кажется, что кто-то считает, кто из нас лучше устроился.

— Аркадий. — Я взяла папку под мышку. — Никто не считает. Уже давно.

— А ты?

— А я считаю только позиции в спецификации. Их тридцать восемь.

Он усмехнулся — не зло, а как-то устало, — и пошёл к выходу.

—

В субботу утром я пришла в сад с двумя коробками эклеров. Варя уже была там, и Демид носился по залу в костюме космонавта. Аркадий с Кристиной пришли через пять минут. Мы сели в разных концах ряда, и это было хорошо.

Когда Демид рассказывал стихотворение про ракету, он запнулся на третьей строчке, посмотрел в зал, нашёл глазами меня, потом деда, и снова начал с начала — громко, с выражением. Зал засмеялся и захлопал.

Я смотрела на него и думала: он нашёл нас обоих. Мы сидели в разных концах ряда, но он нашёл нас обоих, и это было правильнее, чем если бы мы сидели рядом.

После утренника Варя подошла ко мне с двумя бумажными стаканчиками чая.

— Мам. Я хотела сказать. Я поговорила с папой.

— И?

— Я сказала ему, что если он ещё раз при Демиде скажет что-то такое, я перестану звать его на праздники. Не тебя. Его. — Она посмотрела на меня. — Он сначала начал про «по-свойски». А потом замолчал и сказал: «Хорошо». Просто «хорошо».

— Хорошо, — сказала я.

— И ещё. Мам. Я хотела извиниться. За все эти годы. Я тебя не защищала. Я думала, что если буду молчать, то всё само уляжется. А оно не улеглось. Оно просто легло на тебя.

Я обняла её. Она была выше меня на полголовы, и от неё пахло тем же, чем пахло в детстве, — молоком и ванилью.

— Варя. Ты была ребёнком. Потом ты была молодой мамой. Ты делала как могла.

— А теперь?

— А теперь ты выросла. И я выросла. Мы обе немного опоздали, но это не страшно.

Демид подбежал и потянул меня за рукав:

— Ба, а можно я сегодня приду к тебе в ресторан? Ты обещала две ложки!

— Можно. Только не две ложки, а одна. А то лопнешь.

— А деда?

Аркадий стоял в двух шагах, с шапкой в руках, и смотрел куда-то в сторону, будто рассматривал стенд с рисунками.

— В другой раз, — сказала я спокойно. — Сегодня бабушкин день.

Демид кивнул и убежал к Кристине показывать медаль. Аркадий подошёл.

— Рит. Я вот что хотел. — Он помялся. — Ты не против, если я как-нибудь зайду просто так? Ну не по работе. Просто кофе выпить. Посмотреть, как там цех после монтажа.

Я посмотрела на него. Седой ёжик, клетчатый пиджак, шапка в руках, и в глазах — не вызов, не желание показать гостям, что он не проиграл, а что-то другое. Может быть, усталость. Может быть, любопытство. А может, просто возраст.

— Кофе можно, — сказала я. — В четверг после обеда у меня окно. Но, Аркадий, — я подняла палец, — если ты придёшь и снова начнёшь про тарелки, я тебя высажу за седьмой столик и не подойду.

Он засмеялся. Впервые за одиннадцать лет — не над шуткой про меня, а просто так.

— Договорились, директор.

—

Вечером я сидела в своём ресторане, за седьмым столиком, у окна. Зал был пуст, свет приглушён, за стеклом шёл снег. Передо мной лежал блокнот, в котором двадцать пять лет назад я записывала меню, потом — смены, потом — поставщиков, потом — ошибки официантов, а сегодня — просто ничего.

Я перевернула страницу и написала сверху: «Двадцать». Подумала. Зачеркнула. Написала: «Первая».

Потом закрыла блокнот, сложила салфетку вчетверо — по привычке, ровно, аккуратно — и положила её на стол, не приглаживая сгиб ногтем.

За окном кто-то заводил машину. Перила были холодные. Сердце стучало ровно.

Я ужинала одна, и это было не грустно. Это было просто тихо.

А через сорок минут ко мне придут Демид и Варя, и мы будем есть эклеры одной ложкой, и Демид скажет, что когда вырастет, будет главным по тортам, и я отвечу, что беру его на работу, но только с испытательным сроком.

И это будет самое правильное «по-свойски», какое я знаю.

Конец.