Отдельная жизнь

Отдельная жизнь

В пятницу утром Геннадий проснулся от того, что в квартире было непривычно тихо. Раньше по утрам всегда что-то шумело: то чайник, то радио на кухне, то Люда торопливо собиралась, роняя ключи. Теперь же стояла такая тишина, что было слышно, как в стене гудит стояк.

Он полежал ещё минут двадцать, глядя в потолок, и поймал себя на странной мысли: ему хотелось, чтобы Люда заглянула к нему и сказала что-нибудь вроде «вставай, опоздаешь». Но дверь в его кабинет оставалась закрытой, а за ней не раздавалось ни шагов, ни голоса.

Он встал, пошёл на кухню. На плите стоял чайник — полный, но уже остывший. Рядом лежала записка: «Чайник общий. Пользуйся, но мой после себя. И не забудь про плиту — я вчера за тобой вытирала».

Геннадий сморщился. Он прекрасно помнил, что вытер плиту. Ну, почти вытер. Может, осталось маленькое пятнышко. Неужели обязательно было писать записку?

Он заварил себе растворимый кофе — тот самый, из банки, — и сел за стол. Кофе был отвратительный. Раньше Люда покупала зерновой, молола его по утрам, и весь дом наполнялся тёплым запахом. Геннадий всегда думал, что так и должно быть, что это само собой разумеется. Теперь он понял, что за этим «само собой» стояли чьи-то ежедневные усилия.

На работе день тянулся медленно. Оксана была на совещании, потом убежала на обед с девчонками из отдела, и Геннадий весь день просидел в своей каморке, разбирая какие-то схемы, которые его совершенно не интересовали. Мысли крутились вокруг квартиры, вокруг Люды, вокруг того, как всё это нелепо получилось.

Вечером он вернулся домой и обнаружил, что в коридоре появилась полка для обуви. Небольшая, аккуратная, на три пары. На ней стояли Людины туфли, её кроссовки и её сапоги. Его ботинки сиротливо стояли под полкой, на полу.

— Люда! — позвал он.

Она вышла из кухни, вытирая руки полотенцем.

— Что?

— Это что такое?

— Полка. Ты же хотел отдельную жизнь. Вот, отдельная. Твоя обувь внизу, моя на полке. Всё честно.

— Ты издеваешься?

— Я обустраиваю быт, — спокойно ответила Люда. — Ты сам сказал, что мы будем жить как соседи. У соседей всё раздельно. Хочешь, я тебе полку для обуви куплю? За твой счёт, разумеется.

Геннадий открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл слов. Люда вернулась на кухню, и через минуту он услышал, как она режет что-то на доске. Судя по запаху, это была курица с чесноком — его любимое блюдо. Он постоял в коридоре, принюхиваясь, и понял, что ужина ему не предложат.

Он пошёл в магазин и купил пельмени. Дорогие, в красивой упаковке, с надписью «домашние». Дома он сварил их в своей новой кастрюле — он всё-таки купил её по дороге, небольшую, серую, самую дешёвую. Пельмени получились разваренными, потому что он не рассчитал время. Он ел их, сидя на табуретке в кабинете, и смотрел в стену.

В субботу Люда уехала к матери в пансионат. Она уходила рано, и Геннадий слышал, как она собирается: тихо, без суеты, но как-то основательно. Хлопнула входная дверь, щёлкнул замок, и в квартире стало совсем пусто.

Он провёл утро, валяясь на диване в гостиной. Телевизор работал, но он не смотрел. Он думал об Оксане. Надо было что-то решать. Надо было снять квартиру, перевезти вещи, начать новую жизнь. Но почему-то всё это казалось теперь не таким привлекательным, как ещё неделю назад.

Он позвонил Оксане.

— Привет, — сказал он. — Может, встретимся сегодня? Погуляем, посидим где-нибудь.

— Ой, Ген, я сегодня не могу, — ответила Оксана. — У меня дела. Давай на неделе?

— Какие дела?

— Ну, дела. Личные.

Геннадий помолчал.

— Оксана, я хотел поговорить. Насчёт нас.

— Ген, — голос Оксаны стал каким-то натянутым, — а что «нас»? Мы же просто общаемся. Ты же сам говорил, что у тебя сложная ситуация.

— Я развожусь.

— Ну да, ты говорил. Но ты же ещё живёшь с женой.

— Я живу в отдельной комнате!

— Ген, — Оксана вздохнула, — ты взрослый человек. Как ты себе это представляешь? Ты живёшь с женой в одной квартире, а я что, должна ждать, пока ты разведёшься и найдёшь жильё? Это может занять годы.

— Это займёт месяц, максимум два.

— Ген, я не хочу быть разлучницей. И потом, я тебя почти не знаю. Мы же на работе только общаемся.

Геннадий почувствовал, как что-то холодное опускается в животе.

— То есть ты меня динамишь?

— Я не динамила. Я просто общалась. Ты сам себе что-то придумал.

— А как же «ты похож на актёра из сериала»?

— Ген, это был комплимент. Люди делают комплименты. Это не признание в любви.

Он молчал. Оксана тоже молчала, потом сказала:

— Ген, извини, мне пора. Пока.

Короткие гудки. Геннадий отнял телефон от уха и посмотрел на экран, как будто там могло появиться объяснение. Ничего не появилось.

Он просидел на диване ещё час, потом встал и пошёл на кухню. Открыл холодильник. Людины контейнеры стояли на верхней полке, аккуратные, подписанные. Он взял один, открыл. Там была гречка с котлетой. Он поставил контейнер на место.

Потом достал свой кетчуп, сосиски и снова сварил их в своей кастрюле. Съел стоя, у окна, глядя на двор. Во дворе дети играли в футбол, кто-то выгуливал собаку, женщина несла тяжёлые сумки из магазина. Обычная жизнь. А он стоял в собственной кухне и чувствовал себя чужим.

В воскресенье Люда вернулась. Она приехала уставшая, с сумкой продуктов. Геннадий услышал, как она вошла, как сняла пальто, как прошла на кухню. Он ждал, что она поздоровается. Она не поздоровалась.

Он вышел в коридор.

— Люда.

— Что?

— Как мама?

Люда остановилась. Посмотрела на него с удивлением. За семнадцать лет он впервые спросил о её матери.

— Нормально, — сказала она. — Спасибо.

— Люда, я хотел поговорить.

— О чём?

— О нас.

— А что о нас? Мы разводимся. Ты сам сказал.

— Я сказал. Но я не думал, что всё будет так.

— Как «так»?

— Вот так. Что ты будешь вести себя, как будто мы чужие.

Люда поставила сумку на пол и посмотрела на него внимательно.

— Гена, ты сам захотел развестись. Ты сам захотел остаться в квартире. Ты сам сказал, что мы будем жить как соседи. Я просто следую твоим правилам. Ты хотел отдельную жизнь — вот она.

— Я не это имел в виду.

— А что ты имел в виду? Что я буду тебе готовить, стирать, убирать, а ты будешь жить в отдельной комнате и ходить к своей Оксане?

Геннадий вздрогнул.

— Откуда ты знаешь?

— Гена, я не дура. Я всё видела. И телефон твой видела, и как ты улыбаешься, когда пишешь сообщения. Я всё знаю.

Он стоял, опустив голову, как школьник.

— И что теперь?

— Теперь ты живёшь так, как хотел. Отдельно. Ешь свою еду, стираешь свои вещи, убираешь за собой. Я тебе не прислуга.

— Люда, я не хотел тебя обидеть.

— Я знаю. Ты вообще редко думаешь о том, что чувствуют другие. Ты думаешь о себе. Всегда.

Она взяла сумку и ушла на кухню. Геннадий остался стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь. Он хотел что-то сказать, но не знал что.

Вечером он лежал в своём кабинете на диване — кровать они так и не поделили, и он спал на старом диване, который скрипел при каждом движении. Он думал о том, как всё пошло не так. Он хотел свободы, хотел новой жизни, хотел Оксану. А получил холодную пустоту, кастрюлю за триста рублей и сосиски на ужин.

Он вспомнил, как они познакомились с Людой. Это было в институте, на вечеринке у общих друзей. Она была в красном платье, смеялась над его шутками, и он подумал, что она самая красивая девушка на свете. Потом они гуляли по ночной Москве, пили кофе в круглосуточной забегаловке, целовались на мосту. Потом была свадьба, маленькая, скромная, но весёлая. Потом переезд в эту квартиру, ремонт, планы на будущее.

А потом всё как-то затянулось. Работа, быт, усталость. Они перестали разговаривать, перестали смотреть друг на друга. Он не замечал, как она устаёт, как тащит на себе мать, дом, его самого. Он просто жил, как жил, и думал, что так и должно быть.

А теперь она была по другую сторону стены, и он не мог до неё дотянуться.

В понедельник утром он встал раньше обычного. Пошёл на кухню и сварил кофе — в турке, как она любила. Он не умел, но попробовал. Кофе получился не очень, но он налил его в две чашки и поставил на стол.

Люда вышла из комнаты, одетая, готовая к работе. Увидела кофе, остановилась.

— Что это?

— Кофе. Я сварил.

— Я вижу.

— Хотел… не знаю. Просто хотел.

Она посмотрела на него, потом на чашку. Взяла, отпила глоток. Поморщилась.

— Ужасно.

— Знаю. Прости.

Она постояла ещё секунду, потом поставила чашку на стол.

— Мне пора.

— Люда.

— Что?

— Можно я тебя обниму?

Она посмотрела на него долгим взглядом. В этом взгляде было всё: усталость, обида, что-то ещё, похожее на сожаление.

— Нет, — сказала она. — Нельзя.

И ушла.

Геннадий остался на кухне, глядя на две чашки кофе. Одну он выпил сам. Вторую вылил в раковину.

Он понял, что свобода, о которой он мечтал, оказалась совсем не такой, как он себе представлял. Она была холодной, неудобной и очень одинокой. И самое главное — он понял, что потерял не просто жену, а человека, который все эти годы делал его жизнь жизнью, а не просто существованием.

Но было поздно. Или, может быть, ещё не совсем поздно. Он не знал. Он просто стоял на кухне, смотрел на пустую чашку и слушал, как в коридоре закрывается входная дверь.

А за окном начинался обычный московский день: серый, суетливый, полный людей, которые куда-то бегут и что-то ищут. И Геннадий впервые за долгое время почувствовал, что он тоже что-то ищет. Только вот что — он пока не мог понять.

Он вернулся в свой кабинет, сел на скрипучий диван и закрыл лицо руками. В голове крутилась одна мысль: «Что я наделал?»

Ответа не было.

А впереди был ещё целый день, полный тишины, одиночества и осознания того, что некоторые вещи, разрушенные однажды, уже не склеить.

Или всё-таки можно?

Он не знал. Но впервые за четыре месяца он подумал не об Оксане, не о свободе и не о новой жизни.

Он подумал о Люде.