Девушка, горячее

– Да брось. У мамы язык такой. Она любит, чтобы красиво, – сказал Глеб и повернул к дому. – Ты же знаешь.

Я знала. Я знала этот «язык» лучше, чем кто-либо. Я знала, как он звучит в шесть утра, когда надо успеть на рынок за парной курицей, потому что «в магазинной нет души». Знала, как он звучит в полночь, когда после гостей надо перемыть посуду, потому что «посудомойка портит хрусталь». Знала, как он звучит, когда никто не слышит: ровно, сухо, без пауз – «Лида, принеси», «Лида, убери», «Лида, не мешайся».

Я не ответила. За окном тянулись дачные заборы, и в каждом втором горел свет.

—

Продукты я закупала три недели. Свекровь звонила каждый вечер – уточнить, не забыла ли я про язык, не передумала ли насчёт майонеза, и вообще, «Лидочка, ты записывай, а то забудешь, а потом будет неудобно».

Неудобно. Это слово она произносила особенно – с нажимом на второй слог, так что оно становилось почти угрозой.

Я записывала. В отдельную тетрадку, которую завела специально для юбилея. На первой странице – меню на шестнадцать человек: восемь закусок, четыре салата, два горячих, гарниры, торт. На второй – смета. На третьей – график: что можно приготовить за неделю, что за три дня, что в ночь перед.

Повар в столовой автобусного парка готовит на двести человек в смену. Супы, вторые, выпечка, диетический стол для тех, у кого язва. За четырнадцать лет я привыкла к масштабу. Шестнадцать человек – это не работа. Это отдых. Так я тогда думала.

За неделю до юбилея я взяла отпуск. Не потому, что не справлялась бы после смены, – потому, что свекровь сказала: «Лидочка, ты уж возьми эти дни, а то вдруг что не успеется, а я буду нервничать». Нервничать она собиралась за меня.

В первый день отпуска я поехала на рынок. Тётка с контейнерами, Зинаида, посмотрела на мой список и присвистнула.

– На сколько ж это?

– На шестнадцать.

– Свекровь?

– Свекровь.

Зинаида покачала головой и отсчитала мне двадцать контейнеров вместо обычных десяти.

– Бери, – сказала она. – Пригодятся. У меня тоже свекровь была. Царствие небесное.

Я не спросила, что она имеет в виду. Мне казалось, я и так знаю.

Мясо я брала у Марата, рыбу – у Аркадия, овощи – у бабы Нюры, которая знала меня с тех пор, как я пришла в столовую практиканткой. Все они смотрели на мой список и задавали тот же вопрос. Все качали головами. Все говорили: «Ну, удачи тебе».

Я складывала продукты в багажник и думала: почему удачи? Это же просто еда. Просто стол. Просто юбилей.

—

Готовить я начала в понедельник.

Кухня у нас с Глебом небольшая, но я приспособилась. Стол у окна – разделочный. На подоконнике – специи в банках, все подписаны. В шкафу – формы, противни, кастрюли, купленные на мои деньги, потому что Глеб считал, что «кухонное – это женское».

В понедельник я сварила язык. Два часа он булькал в большой кастрюле, и Глеб, придя с работы, сморщился:

– Что это пахнет?

– Язык. Для юбилея.

– А. – Он открыл холодильник, посмотрел на полки, заставленные контейнерами, и закрыл. – А поесть чего-нибудь есть?

– Есть. Суп в кастрюле, котлеты в сковородке.

– А это всё? – Он кивнул на контейнеры.

– Это на двенадцатое.

– А. Ну ладно.

Он поел, помыл тарелку – впервые за неделю, я отметила это машинально, как отмечала всё, что делалось в доме не мной, – и ушёл в комнату к телевизору. Я осталась на кухне. Достала язык, очистила, нарезала. Сложила в контейнер, залила бульоном, убрала в холодильник. Подписала крышку: «Язык. 12.10».

Подписывать крышки я начала ещё в столовой – так было заведено, чтобы на раздаче не путались. Теперь я подписывала всё: салаты, закуски, соусы. Глеб надо мной смеялся: «Ты как в аптеке». Я не обижалась. Мне так было спокойнее.

Во вторник я делала сельдь под маринадом. В среду – салат с копчёной курицей, тот самый, который свекровь особенно хвалила у кого-то в гостях и потом полгода просила меня «повторить тот, ну, с курицей». В четверг – заливное из судака. В пятницу – пирог с капустой и пирог с яблоками.

К пятнице холодильник был забит под завязку. Глеб стал ворчать, что ему некуда поставить пиво. Я переложила пиво на балкон, в ящик, который стоял там с зимы. Глеб не заметил.

В субботу я взялась за горячее. Две утки – свекровь сказала, что Аркаша любит утку, а Тамара «вроде тоже ничего против не имеет». Я купила двух уток на рынке, у Марата, по его совету – покрупнее, чтобы мяса было больше. Замариновала с вечера в чесноке и травах, утром набила яблоками и поставила в духовку.

Пока утки пеклись, я делала «Наполеон». Двадцать коржей, тонких, почти прозрачных. Крем на сгущёнке и масле – свекровь говорила, что «настоящий только такой, а заварной – это для бедных». Я раскатывала тесто на столе у окна, посыпала мукой, складывала, раскатывала снова. Руки помнили. Голова была пустая, приятно пустая, как бывает, когда делаешь что-то хорошо знакомое.

Утки вышли из духовки к вечеру. Золотые, с румяной корочкой, с яблоками внутри. Я переложила их в гусятницу и в форму, накрыла фольгой, оставила остывать. На ночь убрала в холодильник, освободив для них нижнюю полку – пиво переехало на балкон окончательно.

В воскресенье, за день до юбилея, я делала салаты. Оливье без майонеза – свекровь сказала «без майонеза», и я сделала заправку на сметане с горчицей, попробовала, осталась довольна. Винегрет. Салат из свежей капусты с клюквой. Свёклу с черносливом и орехами.

К вечеру воскресенья у меня на кухне стояли двадцать контейнеров, подписанных моим почерком, и два пирога на противнях, и «Наполеон» на большом блюде, накрытый плёнкой. Холодильник не закрывался – я подперла дверцу табуреткой.

Глеб пришёл на кухню, посмотрел на всё это и сказал:

– Ну ты даёшь. Мама будет довольна.

Я вытерла руки о полотенце и спросила:

– А ты?

– Что я?

– Ты доволен?

Он удивился. Правда удивился, я видела.

– Чем?

– Что я это всё сделала. Одна. Пока ты смотрел телевизор.

– Лид, ну ты же сама согласилась. Мама попросила. Ты же умеешь. – Он пожал плечами. – Я бы всё равно не смог. Я же не повар.

– Ты мог бы помочь. Посуду помыть. В магазин сходить.

– Я ходил в магазин. Вчера. За пивом.

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня. Между нами стоял стол, заставленный контейнерами с едой для его матери.

– Ладно, – сказала я. – Иди.

Он ушёл. Я осталась. Достала тетрадку, проверила список. Всё сходилось. Всё было готово.

—

В день юбилея мы приехали к свекрови в десять утра. Глеб нёс сумки, я – «Наполеон» на противне, завернутый в два полотенца.

Римма Леонидовна встретила нас в дверях, в халате, с бигудями на голове.

– Ой, Лидочка, слава богу. Давай сюда, давай. – Она забрала у меня торт и понесла в кухню, не дав мне разуться. – А это всё? – Она кивнула на сумки, которые Глеб ставил на пол в прихожей.

– Всё, – сказала я. – Утки, салаты, закуски, пироги, торт.

– Молодец. Умница. – Она поставила торт на стол и обернулась. – Только, Лидочка, ты уж сегодня за стол не садись, ладно? Будешь подавать.

Я стояла в прихожей, в куртке, с одной снятой туфлей в руке.

– Как – подавать?

– Ну как? – Свекровь посмотрела на меня с лёгким раздражением, будто я не понимала очевидного. – Гостей шестнадцать, за столом места нет. Кто-то же должен подавать. Я не могу, я хозяйка, мне надо с гостями сидеть. Глеб – мужчина, ему с Аркашей разговаривать. Алиса… – Она махнула рукой. – Алиса вообще гостья. Ты уж походи, поноси. Ты же привыкла, это твоя работа.

Я стояла и смотрела на неё. На бигуди. На халат с розами. На руки, которые только что забрали у меня торт.

– Лида? – Свекровь прищурилась. – Ты чего?

– Ничего, – сказала я. – Хорошо. Буду подавать.

Она просияла.

– Вот и умница. Вот и золотко. – Она погладила меня по плечу и ушла в комнату – наводить красоту. Глеб уже сидел в кресле с телефоном.

Я сняла вторую туфлю и прошла в кухню.

—

Кухня у свекрови была просторная, светлая, с большим окном во двор. Я знала её наизусть: где какая кастрюля, где полотенца, где ножи. За два года я перемыла здесь посуду после, наверное, сотни обедов.

Я разложила всё, что привезла. Утки в гусятнице и форме – на плиту, подогреваться. Салаты – в салатники, которые стояли на подоконнике, затянутые плёнкой. Пироги – на противни, в духовку, чтобы корочка хрустела. «Наполеон» – на блюдо, в холодильник, до времени.

К двенадцати начали съезжаться гости. Я слышала, как звонили в дверь, как свекровь говорила тем самым голосом – на полтона выше, с паузами. Как Глеб здоровался, как Алиса смеялась. Как брат Аркаша, большой, шумный, заполнял собой комнату, едва войдя.

Я стояла на кухне и нарезала хлеб. Ровными ломтиками, как учили в столовой. Белый, чёрный, с тмином. Три вида, в три тарелки.

Дверь на кухню открылась. Вошла Тамара, жена Аркаши, – высокая, в шёлковом платье, с яркой помадой.

– О, Лида! – сказала она. – А ты всё тут? Римма говорила, ты готовишь. Пахнет божественно.

– Спасибо, – сказала я.

– А что это? – Она заглянула в гусятницу. – Утка? Господи, какая красота. Ты сама?

– Сама.

– Умница. – Она взяла с тарелки ломтик хлеба и ушла, жуя.

Я продолжала нарезать.

В половине первого свекровь заглянула на кухню.

– Лидочка, гости за стол сели. Давай закуски.

Я вынесла первую перемену: язык с хреном, сельдь под маринадом, салат с копчёной курицей, винегрет. Расставила по столу, обошла всех с левой руки, как учили в ресторане, где я подрабатывала студенткой. Свекровь наблюдала за мной от своего места во главе стола и едва заметно кивала.

– А вот и наша золотая Лида, – сказала она гостям, когда я ставила перед Аркашей тарелку с языком. – Всё сама, всё своими руками. И не скажешь, что столовая.

Аркаша посмотрел на меня с любопытством.

– В столовой работаете?

– В столовой автобусного парка, – сказала я. – Поваром.

– Ну, у повара везде повар, – сказал он и подцепил ломтик языка. – Римма, у тебя невестка – золото.

Свекровь засмеялась своим гостевым смехом.

– Золото, золото. Лидочка, неси горячее.

За столом стало шумно. Гости ели, хвалили, поднимали тосты. Аркаша говорил про Москву, про цены, про то, что «у вас тут ещё ничего, а вот у нас». Тамара показывала фотографии на телефоне. Краснова рассказывала про внуков. Лёвин спорил с Алисиным мужем про политику.

Я выносила и уносила. Горячее, гарниры, соусы. Убирала грязные тарелки, ставила чистые. Наполняла бокалы. Свекровь ловила мой взгляд и делала глазами: «Быстрее». Я ускорялась.

Когда подали торт, я стояла у стены, в дверях кухни, и смотрела, как они едят. «Наполеон» разошёлся за десять минут. Свекровь сказала:

– Это из кулинарии на Садовой, там чудная кондитерша. Я сама не пеку, вы же знаете, у меня руки не для теста.

Гости закивали. Засмеялись. Кто-то сказал, что «Римма Леонидовна всегда была женщиной с вкусом».

Я стояла и смотрела. В руках у меня был поднос с грязными тарелками. За стеной, в комнате, где мы живём с Глебом, в шкафу, на верхней полке, лежала моя тетрадка с меню на шестнадцать человек.

– Лида, – сказала свекровь, не оборачиваясь. – Убери со стола и подай чай.

Я не двинулась.

– Лида? – Она повернулась. – Ты чего стоишь?

Я поставила поднос на кухонный стол. Рядом. И вышла на середину комнаты, между столом и дверью.

– Римма Леонидовна, – сказала я. – А я ведь тоже хочу сесть.

За столом стало тихо. Аркаша поднял брови. Тамара замерла с вилкой у рта.

– Что? – Свекровь прищурилась.

– Я хочу сесть за стол. С гостями. Со всеми. Я готовила это всё три недели. Я не спала две ночи. Утки – я их покупала, я их мариновала, я их пекла. Торт – я его раскатывала, двадцать коржей, вот этими руками. – Я подняла руки, ладонями вверх, как она тогда, на даче. – А вы сказали: «Не садись, будешь подавать».

– Лида, – сказал Глеб из-за стола. – Лида, ну что ты, правда. Не сейчас же.

– Почему не сейчас? – Я посмотрела на него. – Когда? После чая? Когда все уйдут? Тогда я и подавать не смогу, потому что я уже буду мыть посуду. Как всегда.

Свекровь медленно положила вилку.

– Лидочка, – сказала она, и голос у неё был уже не гостевой, а обычный, сухой. – Ты устала. Иди на кухню, попей воды.

– Я не устала, – сказала я. – Я злая. Это разные вещи.

Аркаша крякнул. Тамара положила руку ему на плечо.

– Римма, – сказал Аркаша, – а ведь невестка твоя права. Стол-то какой. Она его сделала. Пусть сядет.

– Места нет, – отрезала свекровь.

– Есть, – сказала я. – Ваше место. Вы сейчас встаньте и подайте чай. А я сяду.

Тишина стала такой, что было слышно, как тикают часы в прихожей. Свекровь смотрела на меня. Я смотрела на неё. Я не отводила глаз.

– Я не буду подавать чай, – сказала она наконец. – Это мой дом. Мой юбилей. Я хозяйка.

– А я – тот, кто всё это приготовил, – сказала я. – И я ухожу. А еду забираю с собой. Всю. Что не съедено – то моё. Я её купила на свои деньги, я её готовила своими руками. Ваши здесь только тарелки.

– Ты с ума сошла, – сказала свекровь. – Глеб, скажи ей.

Глеб встал.

– Лида, прекрати. Ты позоришь нас.

– Я? – Я повернулась к нему. – Я позорю? Я три недели готовила, а меня даже за стол не посадили. Я – позорю?

– Ну ты же знала, что так будет, – сказал он. – Мама всегда так делает. Зачем ты устраиваешь сцену?

– Потому что я больше не могу, – сказала я. – Понимаешь? Не могу.

Я пошла на кухню. За мной никто не двинулся. Я открыла холодильник и начала вынимать контейнеры. Салаты, закуски, что осталось от утки. Я складывала всё в сумки – те самые, в которых привезла. Сумки были большие, вместительные, я покупала их специально для этого дня.

– Лида, – сказала свекровь из комнаты. – Лида, вернись. Люди смотрят.

Я не отвечала. Я заворачивала утку в фольгу. Одну – в гусятнице, вторую – в форме. Обе – в сумку. Сверху – пироги. Салатники с подоконника – во вторую сумку. «Наполеон» не влезал никуда, и я вынесла его в прихожую на противне.

Дверь кухни открылась, когда я заворачивала в фольгу судака.

– Девушка, горячее, – сказала свекровь с порога и тут же поправилась: – Лида. Ты что делаешь?

Я выпрямилась.

– Собираю.

– Что ты собираешь? Аркаша уже второй раз про горячее спрашивает.

– Горячее уезжает, – сказала я. – И салаты. И торт.

– Куда уезжает?

– Со мной.

Свекровь посмотрела на сумки, на пустой подоконник, на открытый холодильник. И тут её лицо изменилось. Я увидела, как она поняла. Поняла, что я не шучу. Поняла, что еды больше нет. Поняла, что сейчас она выйдет к гостям, и за столом будет пусто.

– Ты в своём уме? – спросила она шёпотом. – Там полный стол людей. Там брат мой с поезда. Лида, люди же думают…

– Что думают? – спросила я.

Она замолчала.

За стеной Аркаша постучал ножом по бокалу.

– Римма! – крикнул он. – А горячее-то будет? То есть я, конечно, всё понимаю, но тост без горячего – не тост, а недоразумение!

Кто-то засмеялся.

– Глеб, – позвала свекровь, не отходя от двери. – Глеб, подойди. Тут твоя жена.

Глеб пришёл. Встал в дверях, посмотрел на сумки, на меня, на мать.

– Лида, – сказал он. – Ну хватит. Правда. Отдай еду. Мы потом поговорим.

– Мы потом поговорим, – повторила я. – Хорошо. Только еду я не отдам.

– Это воровство, – сказала свекровь.

– Это моя еда, – сказала я. – Чеки у меня. В тетрадке. Всё записано. Хотите – покажу.

– Лида, – сказал Глеб. – Если ты сейчас уйдёшь, я…

– Что ты? – Я посмотрела на него. – Разведёшься со мной? Пожалуйста. Только сначала скажи, кто тебе будет готовить. Мама? Она с тестом не связывается. Алиса? Она в городе совсем не готовит, ей некогда.

Глеб молчал.

Я застегнула молнию на второй сумке.

– Мне вызвать такси? – спросила я.

Никто не ответил. Я достала телефон.

Такси приехало через двенадцать минут. Я вынесла сумки в прихожую – одну, вторую. «Наполеон» взяла в руки. Гости сидели за столом и молчали. Аркаша смотрел на меня с непонятным выражением – то ли осуждение, то ли уважение. Тамара прикрыла рот рукой. Алиса смотрела в телефон.

Свекровь стояла в дверях кухни, в бордовом платье, с брошкой-стрекозой, и молчала. Я посмотрела на неё в последний раз.

– Спасибо за юбилей, – сказала я. – Очень вкусно получилось.

И вышла за дверь.

—

Дома я разложила всё по холодильнику. Утки – на полку, салаты – на полку, «Наполеон» – на стол, накрытый плёнкой. Глеб не приехал ни в тот вечер, ни на следующий. Он остался у матери – «помогать», как он написал в сообщении. Я не ответила.

На третий день он пришёл. Открыл дверь своим ключом, прошёл на кухню. Я сидела за столом и пила чай с куском «Наполеона».

– Ты знаешь, что ты натворила? – спросил он. – Мама слегла. У неё давление. Аркаша уехал, не попрощавшись. Тамара написала мне, что это было «некрасиво».

– А что было красиво? – спросила я. – Сидеть на кухне, пока они едят мой торт и говорят, что он из кулинарии?

– Ну а что, надо было устроить скандал?

– Я не скандал устроила. Я ушла. Тихо. Без криков.

– Ты забрала еду!

– Свою.

Глеб сел напротив. Посмотрел на меня.

– Лида. Ну что ты как маленькая. Ну попросила мама подавать. Ну и что? Ты же не умерла. Посидела бы потом, поела. Все бы разошлись, и поела бы.

– Я не хочу «потом», – сказала я. – Я хочу «вместе». Как все. Как гость. Как член семьи.

– Ты и есть член семьи.

– Тогда почему я подавала, а Алиса сидела? Почему я готовила, а она ела? Почему твоя мама сказала «девушка, горячее», а потом поправилась? Почему она называет меня золотом только тогда, когда ей что-то от меня нужно?

Глеб молчал.

– Я устала, – сказала я. – Не от готовки. От этого. От того, что я всё время должна. Должна готовить, должна подавать, должна не обижаться. А когда я говорю «я хочу сесть за стол» – я устраиваю сцену.

– Но ты же понимаешь, что мама теперь не будет с тобой разговаривать.

– Хорошо.

– Как – хорошо?

– Хорошо. Пусть не разговаривает. Я двенадцать лет разговаривала с ней через гусятницу. Хватит.

Глеб встал. Прошёлся по кухне. Остановился у холодильника, открыл, посмотрел на контейнеры с едой – я их так и не разобрала, ела потихоньку.

– А это всё? – спросил он.

– Это моё.

– А мне?

Я посмотрела на него.

– Тебе – суп в кастрюле. Котлеты в сковородке. Как всегда.

Он закрыл холодильник. Постоял. Ушёл в комнату.

—

Прошла неделя. Свекровь не звонила. Глеб ходил мрачный, но ел то, что я готовила, и не жаловался. Алиса написала мне в мессенджере: «Ты это серьёзно? Мама плачет». Я не ответила.

На восьмой день позвонил Аркаша. Номер я не знала, взяла трубку.

– Лида? Это Аркаша. Брат Риммы.

– Здравствуйте.

– Я уезжаю завтра. Хотел сказать: утка была отличная. И язык. И торт. Я всё понял.

– Спасибо.

– Я поговорил с Риммой. Она… – Он помолчал. – Она не права. Я ей сказал. Она обиделась, конечно. Но я сказал.

– Спасибо, – повторила я.

– Ты это… не пропадай. Если что – в Москве у тебя есть знакомый.

Он положил трубку. Я постояла с телефоном в руке и улыбнулась – впервые за неделю.

—

Через две недели свекровь позвонила. Голос у неё был обычный, без гостевых модуляций.

– Лида. Это я.

– Здравствуйте, Римма Леонидовна.

– У меня в субботу соберутся… ну, эти, с юбилея. Красновы, Лёвины. Человек восемь. Я думала… – Она замолчала. – Я думала, может, ты придёшь. Просто посидишь. Без ничего. Просто посидишь.

Я молчала.

– Лида?

– Приду, – сказала я. – Только я не буду готовить.

– Хорошо.

– И я сяду за стол.

Пауза.

– Хорошо.

– И если вы скажете «девушка», я уйду.

Долгая пауза.

– Я поняла, – сказала свекровь. – Я больше не скажу.

– Тогда приду.

Я положила трубку. Глеб выглянул из комнаты.

– Мама?

– Мама.

– И что?

– В субботу идём в гости. Я не готовлю. Я сижу за столом.

Он посмотрел на меня. Долго.

– А я?

– А ты сидишь рядом.

—

В субботу мы пришли к свекрови в семь. Я была в синем платье, которое купила себе сама, на свои деньги, без ничьего совета. Глеб нёс бутылку вина.

Свекровь открыла дверь. В бордовом платье, с брошкой-стрекозой. Посмотрела на меня.

– Проходите, – сказала она. – Лида. Глеб.

Мы прошли. За столом сидели Красновы, Лёвины, Алиса с мужем. На столе стояли блюда – из кулинарии, наверное, или сама что-то сделала, я не знаю. Пахло не так, как у меня, но пахло.

– Садитесь, – сказала свекровь и показала на два свободных места. Рядом с Аркашей – он приехал снова, специально, я потом узнала, – и с ней.

Я села. Глеб сел рядом. Свекровь села во главе стола.

– Ну, – сказала она, – за встречу.

Все подняли бокалы. Я тоже.

И тогда я поняла, что дело было не в утках. И не в торте. И не в майонезе, которого не было.

Дело было в том, чтобы сидеть за столом. Вместе. Как все.

Я сидела и смотрела на свекровь. Она улыбалась – тем самым гостевым смехом, на полтона выше. Но когда она посмотрела на меня, улыбка стала другой. Обычной. Не гостевая.

– Лидочка, – сказала она тихо, так, чтобы слышала только я, – а утка у тебя всё-таки была лучше.

Я улыбнулась.

– Я знаю.

И мы выпили.

Конец