Тот, кто носил её парео

Тот, кто носил её парео

Часть вторая: Тень за спиной

Я стояла, не в силах пошевелиться. Пальцы незнакомки всё ещё сжимали моё запястье — сухие, тёплые, удивительно сильные для женщины её возраста. В её глазах читался страх. Не растерянность, не удивление — именно страх, глубокий и застарелый, как будто она годами жила с чем-то, что не давало ей спать.

— Отпустите меня, — прошептала я. — Пожалуйста. Объясните, что происходит.

Она медленно разжала пальцы, но не отодвинулась. Её взгляд метнулся к входу в кафе, потом к улице, потом снова ко мне.

— Сколько вы уже здесь? — спросила она тихо, почти беззвучно.

— Мы приехали вчера. Я и мой муж.

— Муж? — Она побледнела ещё сильнее. — Он сейчас где?

— В отеле. Зачем вам…

— Позвоните ему. Скажите, чтобы сидел в номере и не выходил. И не звоните ему с этого телефона. Лучше вообще не пользуйтесь им. — Она говорила быстро, глотая окончания, как будто слова жгли ей губы. — У вас есть другая сим-карта?

Я покачала головой, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Хорошо. Слушайте меня внимательно. — Женщина наклонилась ещё ближе, так, что я чувствовала запах старого хлопка и морской соли. — Меня зовут Ирма. Я живу здесь уже шесть лет. И всё это время я ждала, что кто-то придёт.

— Кто-то?

— Вы. Или кто-то вроде вас. — Она снова оглянулась. — Не здесь. Не на открытом месте. Идите за мной, но не вплотную. Метров десять. Как будто мы незнакомы. Поняли?

— Я не пойду никуда, пока вы не объясните…

— Если вы хотите увидеть свою дочь живой, — прошептала Ирма, — вы сделаете именно так, как я говорю.

Мир на мгновение замер. Я услышала, как где-то далеко, на другом конце террасы, смеётся ребёнок, как звенит посуда, как шумит прибой. Обычные звуки. Обычный день. Но внутри меня всё рухнуло и заново собралось в одну-единственную точку.

Живой.

— Она… она жива?

Ирма ничего не ответила. Только кивнула — коротко, едва заметно — и, отпустив мою руку, пошла прочь. Спокойно, не оглядываясь, как будто мы действительно были незнакомы.

Я постояла секунду. Две. Потом достала телефон и написала Майклу: «Останься в номере. Не выходи. Не звони. Позже объясню». Отправила. Выключила звук. И пошла следом.

—

Мы шли вдоль набережной минут двадцать. Ирма держалась впереди, я — на расстоянии, как она велела. Мы миновали ряды кафе, магазинчиков с ракушками и магнитами, лотки с жареной кукурузой. Туристы фотографировались, дети бегали с мороженым, кто-то играл на гитаре у парапета. Всё это казалось мне декорацией. Ненастоящим. Как будто я смотрела фильм, в котором каждую секунду мог произойти выстрел.

Наконец Ирма свернула в узкий переулок между двумя белыми домами. Я последовала за ней. Переулок вывел нас во дворик, заросший бугенвиллеей, с одной-единственной дверью в стене. Ирма достала ключ, открыла её и вошла. Я — за ней.

Внутри было темно и прохладно. Небольшая комната с низким потолком, кровать, стол, газовая плитка, старый радиоприёмник. На стене — карта побережья с пометками, сделанными от руки. На столе — фотографии. Много фотографий. Я подошла ближе и замерла.

На одной из них была Нора.

Моя Нора. В профиль. Она стояла у окна, свет падал на её лицо, и она смотрела куда-то в сторону, нахмурившись. Снимок был сделан скрытно, издалека, но это была она. Я узнала бы её из миллиона. Узнала бы по наклону головы, по тому, как она чуть выдвигала вперёд подбородок, когда о чём-то думала.

Я схватилась за край стола, чтобы не упасть.

— Это она, — прошептала я. — Это Нора.

— Да, — сказала Ирма. — Это она.

— Где? Где она?

— В трёхстах метрах отсюда. В доме на холме. — Ирма села на кровать, сняла парео и аккуратно сложила его на колени. — Сядьте. Вам нужно выслушать всё.

Я не села. Я не могла. Я стояла, вцепившись в стол, и смотрела на фотографию дочери.

— Восемь лет, — сказала я. — Восемь лет.

— Я знаю. — Голос Ирмы дрогнул. — Я знаю, сколько это — восемь лет.

— Откуда у вас это парео?

Она долго молчала. Потом сказала:

— Я забрала его. Тогда же. В тот день.

Я обернулась.

— Вы были там? На пляже?

— Нет. — Она покачала головой. — Я была здесь. За тысячу километров. Но парео привезли сюда. Вместе с ней.

— Кто привёз?

— Люди. — Ирма произнесла это слово так, как произносят название болезни. — Организованная группа. Они забирают детей и подростков. Не для выкупа. Не для того, о чём вы думаете. Для работы.

— Для какой работы?

— Разной. — Она опустила глаза. — Сначала — присматривать за другими детьми. Потом — убирать. Потом — готовить. Потом — ещё что-нибудь. Они не держат людей в цепях. Они держат их в неведении. В страхе. В изоляции. Внушают, что снаружи их никто не ищет. Что семья забыла. Что если они уйдут — их найдут и убьют. Или убьют тех, кого они любят.

— Вы… вы тоже?

Ирма кивнула.

— Двадцать два года. Я попала к ним в двадцать восемь. Тогда я работала в другом городе, в прачечной. Меня выманили обещанием хорошей зарплаты. Я была одна, без семьи, и мне казалось, что хуже уже не будет. — Она горько усмехнулась. — Оказалось, бывает.

— И вы сбежали?

— Шесть лет назад. Мне помогли. Один человек, который потом исчез. Я не знаю, жив он или нет. — Она подняла на меня глаза. — Я не могу вернуться домой. У меня нет документов. Меня ищут. Поэтому я живу здесь, в этой комнате, и выхожу только днём, только в толпе, и никогда — одной. И всё это время я наблюдаю. Записываю. Жду.

— Чего?

— Момента, когда кто-нибудь придёт. Кто-нибудь из семей. Кто-нибудь, кто ищет. — Она посмотрела на парео. — Я не знала, что это её. Я не знала имени. Я просто… взяла его тогда, когда её привезли. Оно было при ней. Мне отдали его вместе с другими вещами, чтобы я постирала. И я оставила его себе. Не знаю почему. Что-то в нём было. Что-то… — Она замолчала. — Жёлтое солнце. Оно было кривое. Я подумала, что кто-то очень старался, когда пришивал его. Кто-то, кто любил её.

Я заплакала. Впервые за очень долгое время — по-настоящему, навзрыд, не сдерживаясь. Ирма не встала, не обняла меня. Она просто сидела и смотрела, как будто понимала, что прикосновение сейчас было бы ложью.

Когда я немного успокоилась, она сказала:

— Её зовут не Нора. Здесь её зовут Ада. Она работает в доме на холме. Убирает, готовит, следит за детьми. Она не помнит вас.

— Что? — Я не поверила своим ушам. — Не помнит?

— Она помнит что-то. Обрывками. Сны. Запахи. Иногда она замирает, глядя на море, и не может понять почему. Но она не помнит вашего лица. Не помнит своего имени. — Ирма помолчала. — Они делают это. Не сразу. Годами. Стирают прошлое. Не полностью — так, чтобы человек не мог за него зацепиться. Чтобы он перестал быть собой.

— Это невозможно. Память так не работает. Я читала…

— Вы читали. — Ирма посмотрела на меня твёрдо. — А я видела. Я видела девочек, которые пришли и помнили всё, и я видела их через пять лет. Они забыли. Не потому, что с ними что-то сделали. А потому, что каждый день им говорили: тебя никто не ищет. Ты никому не нужна. Твоя семья тебя оставила. И через пять лет они в это верили. Потому что человек не может жить с мыслью, что его бросили. Легче забыть, чем помнить.

Я села. Наконец. Ноги больше не держали.

— Как её вернуть? — спросила я.

— Не знаю, — честно сказала Ирма. — Но я знаю, что нельзя делать.

— Что?

— Нельзя идти туда одной. Нельзя звонить в полицию. Нельзя никому говорить, что вы её мать. — Она загибала пальцы. — У них есть люди в полиции. Я не знаю, кто именно, но я знаю, что они есть. Если вы придёте и скажете, что ищете дочь, — вас найдут раньше, чем вы дойдёте до ворот.

— Тогда что?

— Вы должны встретиться с ней. Но не как мать. Как кто-то другой. Как случайный человек. Так, чтобы она не испугалась. Чтобы она не поняла, что вы здесь ради неё.

— Как это возможно?

Ирма встала и подошла к карте на стене.

— Она ходит на рынок по утрам. Каждое утро, кроме воскресенья. Одна. Ей разрешают. Она не пытается уйти — потому что верит, что некуда. — Ирма провела пальцем по карте. — Вот здесь. Рынок у старого порта. С семи до восьми. Она покупает овощи и рыбу. Всегда в одном и том же месте — у женщины по имени Мадлен. Потом возвращается.

— И я должна просто… подойти к ней?

— Да. Но не как мать. — Ирма повернулась ко мне. — Скажите ей что-нибудь обычное. Что-нибудь, что не напугает. Спросите дорогу. Спросите, где купить рыбу. Что угодно.

— Это безумие.

— Это единственный способ, который у нас есть.

Я посмотрела на фотографию. На профиль моей девочки. На её хмурый взгляд.

— А если она узнает меня?

— Тогда всё будет зависеть от того, что она сделает. — Ирма помолчала. — И от того, кто увидит её реакцию.

—

Той ночью я не спала. Майкл звонил несколько раз, но я не отвечала — писала только короткие сообщения: «Всё в порядке. Позже расскажу. Не выходи». Он не спрашивал. Он доверял мне. Всегда доверял.

Я лежала на кровати в комнате Ирмы, смотрела в потолок и вспоминала.

Нора в три года — как она училась ходить и всё время падала, но вставала и шла снова, с упрямым выражением лица. Нора в семь — как она принесла домой раненого голубя и не спала всю ночь, ожидая, что он поправится. Нора в двенадцать — как она впервые поссорилась со мной из-за какой-то ерунды, а потом пришла и обняла, не говоря ни слова. Нора в шестнадцать — как она сказала мне за день до того пляжа: «Мам, я не знаю, кем хочу быть. Но я знаю, что хочу быть с тобой». И я засмеялась, потому что это было так по-детски. И она засмеялась тоже.

Я вспоминала её голос. Её смех. То, как она морщила нос, когда злилась. То, как она говорила «мам» — с мягким «м», как будто слово было тёплым.

Я вспоминала всё это и думала: если она действительно забыла — что осталось? Что от неё осталось?

Ответа не было.

—

Утром я пошла на рынок.

Ирма проводила меня до угла и осталась ждать. На мне была простая одежда, которую она дала, — светлая рубашка, длинная юбка, платок на голове. Я старалась не смотреть по сторонам. Я старалась дышать.

Рынок гудел. Пахло рыбой, специями, кофе, морем. Женщины в пёстрых платьях перекрикивались, торговцы выкладывали апельсины и лимоны, кто-то жарил лепёшки на открытом огне. Я шла вдоль рядов и ждала.

И тогда я её увидела.

Она стояла у прилавка с рыбой. В простом синем платье, с корзиной в руке. Волосы собраны в хвост. Она выросла. Стала выше, худее, лицо потеряло детскую округлость. Но это была она. Это была моя девочка.

Я остановилась. Мир вокруг замер.

Она расплатилась, взяла рыбу, улыбнулась продавщице — коротко, вежливо — и пошла дальше. Я пошла следом. Не близко. Метров пять. Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах.

Она остановилась у прилавка с овощами. Я подошла ближе. Ещё ближе. И заговорила.

— Простите, — сказала я. — Вы не подскажете, где можно купить хорошие помидоры?

Она обернулась.

И посмотрела на меня.

Я увидела её глаза. Те же глаза. Серо-зелёные, с тёмным ободком. Я увидела её лицо — то же лицо, только старше. Я увидела шрам на левой брови — она упала с велосипеда в девять лет, и я держала её за руку, пока врач накладывал швы.

Она смотрела на меня.

И ничего.

Ничего не было в её глазах. Ни узнавания, ни удивления, ни страха. Только вежливое равнодушие незнакомого человека.

— Вон там, — сказала она и показала рукой. — У старика с усами. У него самые спелые.

— Спасибо, — сказала я. Голос не слушался. — Спасибо большое.

Она кивнула и отвернулась.

Я стояла. Смотрела на её спину. На то, как она идёт — легко, спокойно, как будто ничто в мире не имеет значения. Как будто она не была моей дочерью. Как будто я не была её матерью.

И тогда я сделала то, чего не должна была делать.

Я сказала:

— Нора.

Она остановилась.

Медленно. Очень медленно. Обернулась.

И посмотрела на меня — по-другому. Теперь в её глазах было что-то. Что-то, что она сама, казалось, не могла понять. Тень. Отблеск. Далекий-далекий огонёк.

— Что вы сказали? — спросила она.

— Ничего, — быстро ответила я. — Простите. Я обозналась.

Она продолжала смотреть. Секунду. Две. Три. Потом нахмурилась — точно так же, как на фотографии, — и сказала:

— Странно. Это имя… я его где-то слышала.

— Правда?

— Да. — Она помолчала. — Не помню где. Как будто во сне.

Я хотела сказать ей всё. Хотела схватить её за руки, прижать к себе, закричать: «Это ты! Ты Нора! Ты моя дочь! Я искала тебя восемь лет!» Но я помнила слова Ирмы. И я молчала.

— Наверное, это просто совпадение, — сказала я.

— Наверное. — Она улыбнулась — вежливо, чуть-чуть. — До свидания.

И пошла.

Я смотрела ей вслед, пока она не скрылась в толпе. А потом повернулась и пошла к Ирме.

—

Она ждала меня на том же углу.

— Ну? — спросила она.

— Я сказала её имя, — ответила я. — Она обернулась. Она что-то почувствовала.

Ирма побледнела.

— Вы не должны были этого делать.

— Я знаю.

— Если кто-то видел…

— Никто не видел. Я уверена.

Ирма долго молчала. Потом сказала:

— Ладно. Что сделано, то сделано. Но теперь нужно быть осторожнее. Если она начнёт вспоминать — они заметят. Они всегда замечают.

— Что тогда?

— Тогда её переведут. В другое место. И мы больше никогда её не найдём.

Я закрыла глаза. Внутри всё сжалось.

— Что нам делать?

Ирма взяла меня за руку.

— Ждать, — сказала она. — И готовиться.

— К чему?

Она посмотрела на холм, возвышавшийся над городом. На белый дом с закрытыми ставнями, едва видневшийся среди деревьев.

— К тому, чтобы забрать её, — сказала она. — Раз и навсегда.

—

Три дня я ходила на рынок каждое утро. Я не подходила к ней. Я просто смотрела. И каждый раз она оборачивалась — как будто чувствовала. Как будто что-то внутри неё тянулось ко мне, не понимая, что это.

На четвёртый день она подошла ко мне сама.

— Вы здесь каждый день, — сказала она. — Я вас вижу.

— Да, — ответила я. — Я здесь недавно. Приехала к морю.

— Одна?

— С мужем.

Она кивнула. Помолчала.

— Вы мне кого-то напоминаете, — сказала она вдруг. — Я не знаю кого. Но когда я вас вижу, мне становится… — Она замолчала, подыскивая слово. — Тепло. Как будто я дома.

Я чуть не расплакалась. Держалась из последних сил.

— Это хорошо, — сказала я.

— Да. — Она улыбнулась — впервые по-настоящему, не вежливо. — Странно, правда? Я вас не знаю, а мне кажется, что знаю.

— Может, мы встречались раньше, — сказала я. — В другой жизни.

Она засмеялась. Тихо. Коротко. Но это был её смех. Её.

— Может быть, — сказала она. — Меня зовут Ада.

Я чуть не сказала: «Я знаю». Чуть не сказала: «Ты Нора». Но вместо этого произнесла:

— Очень приятно, Ада. Меня зовут…

Я запнулась. Не могла сказать своё настоящее имя. Не могла сказать «Елена». Это было бы слишком.

— …Мария, — сказала я. Первое, что пришло в голову.

— Мария, — повторила она. — Красивое имя.

Она посмотрела на меня ещё секунду. Потом сказала:

— Мне пора. Увидимся завтра?

— Да, — сказала я. — Завтра.

Она ушла. А я осталась стоять, глядя ей вслед, и по моим щекам текли слёзы. Слёзы счастья. Слёзы горя. Слёзы восьми лет, которые я провела в ожидании.

Она помнит. Не всё. Не словами. Но телом. Сердцем. Где-то глубоко, под слоями страха и забытья, она помнит, что я — её мать.

И значит, у нас есть шанс.

—

Вечером я вернулась к Ирме и рассказала ей всё. Она слушала молча. Когда я закончила, она сказала:

— Она начала вспоминать. Это опасно. Но это и наш шанс.

— Что дальше?

— Дальше — план. — Ирма разложила на столе карту. — Я знаю расписание. Знаю, когда меняется охрана. Знаю, где камеры. Знаю, сколько человек в доме. Мы можем вытащить её. Но только один раз. Если не получится — второго шанса не будет.

— Я готова, — сказала я.

— Вы должны быть готовы не только физически. — Ирма посмотрела мне в глаза. — Вы должны быть готовы к тому, что она не пойдёт с вами. Что она испугается. Что она будет кричать. Что она выберет их, а не вас. Потому что для неё они — её жизнь. Восемь лет. Это больше, чем она помнит о вас.

Я молчала.

— Вы готовы к этому?

— Нет, — честно сказала я. — Но я готова попробовать.

Ирма кивнула.

— Тогда слушайте.

—

Мы готовились три дня. Ирма достала старые документы — чьи-то, не знаю чьи. Она объяснила, что у неё есть связи. Люди, которые помогали ей. Люди, которые ненавидят тех, кто держит детей. Она не говорила, кто они. Я не спрашивала.

На четвёртый день мы пошли.

Было раннее утро. Туман стоял над морем, и город казался призрачным, ненастоящим. Мы шли по пустым улицам, мимо закрытых магазинов, мимо спящих домов. Ирма впереди, я за ней. Сердце колотилось. Руки дрожали.

Дом на холме был окружён высокой стеной. Ворота — железные, с кодовым замком. Ирма знала код. Она набрала его, и ворота открылись.

— Идите за мной, — прошептала она. — Не отставайте. Не говорите. Не смотрите по сторонам.

Мы вошли в сад. Большой, запущенный, с высокими деревьями и кустами, которые скрывали нас от окон. Ирма шла уверенно, как будто знала каждый камень. Я следовала за ней, стараясь дышать ровно.

Мы подошли к чёрному входу. Ирма достала ключ — откуда, я не знала, — и открыла дверь.

Внутри было темно. Пахло едой и стиркой. Где-то наверху играло радио. Ирма показала рукой: наверх. Мы поднялись по узкой лестнице. На втором этаже был коридор с несколькими дверями. Ирма остановилась у третьей.

— Здесь, — прошептала она. — Она спит здесь.

Я протянула руку к двери. И замерла.

— Что, если она закричит?

— Тогда мы бежим. Быстро. И не оглядываемся.

Я кивнула. И открыла дверь.

Комната была маленькой. Кровать у стены, стол, стул, окно с видом на море. На кровати спала девушка. Моя девочка. Моя Нора.

Я подошла. Села рядом. Посмотрела на её лицо.

Она открыла глаза.

И посмотрела на меня.

— Мария? — прошептала она. — Что вы здесь делаете?

— Нора, — сказала я. — Меня зовут не Мария. Меня зовут Елена. И ты — моя дочь.

Она замерла. Смотрела на меня. И в её глазах что-то происходило. Что-то, что я не могла видеть, но чувствовала. Борьба. Боль. Страх. И — где-то глубоко — узнавание.

— Я… — Она замолчала. — Я не понимаю.

— Я знаю. — Я взяла её за руку. — Я знаю, что ты не помнишь. Но ты чувствуешь. Ты чувствуешь, что я — твоя. Я видела это на рынке. Ты сама сказала, что тебе тепло. Это потому, что я — твоя мама. Я всегда была твоей мамой. И я искала тебя восемь лет.

Она смотрела на меня. Слёзы текли по её щекам. Она не вытирала их. Не отнимала руку.

— Восемь лет, — повторила она.

— Да.

— Я… я помню что-то. — Она нахмурилась. — Море. Песок. Мороженое. Я помню мороженое.

— Да, — сказала я. — Ты хотела мороженое. В тот день. На пляже.

— Я помню… — Она закрыла глаза. — Я помню, как кто-то взял меня за руку. Я думала, что это вы. Но это были не вы.

— Нет, — сказала я. — Это была не я.

Она открыла глаза. Посмотрела на меня.

— Мама? — сказала она.

Это было первое слово. Первое настоящее слово за восемь лет.

Я обняла её. Крепко. Так, как обнимают детей, которых потеряли и нашли. Она прижалась ко мне. И заплакала.

— Прости, — сказала она. — Прости, что я забыла.

— Ты не виновата, — сказала я. — Ни в чём не виновата.

Мы сидели так, обнявшись, и я чувствовала, как её плечи дрожат. Как она дышит. Как она живая. Как она — моя.

— Нам нужно идти, — сказала Ирма от двери. — Сейчас. Пока не проснулись остальные.

Я кивнула. Встала. Взяла Нору за руку.

— Пойдём, — сказала я. — Я отвезу тебя домой.

Она посмотрела на меня. Потом на Ирму. Потом на дверь.

— А если они найдут нас?

— Не найдут, — сказала я. — Я не позволю.

Она кивнула. Встала. И пошла за мной.

—

Мы вышли из дома тем же путём. Через сад, через ворота, вниз по холму. Туман ещё стоял, и город казался пустым. Мы шли быстро, не оглядываясь. Я держала Нору за руку и чувствовала, как её пальцы сжимают мои. Как будто она боялась, что я исчезну. Как будто она держалась за меня, как за единственное, что осталось.

Мы дошли до машины Ирмы. Сели. Ирма завела мотор. И мы поехали.

Я смотрела на Нору. Она смотрела в окно. На море. На город, который оставался позади. На дом на холме, который становился всё меньше и меньше.

— Куда мы едем? — спросила она.

— Домой, — сказала я. — К папе.

— К папе?

— Да. Майкл. Ты его помнишь?

Она нахмурилась.

— Немного. Он… он готовил блины по воскресеньям?

— Да. — Я засмеялась сквозь слёзы. — Да. Он всегда готовил блины по воскресеньям.

Она улыбнулась. Слабо. Но улыбнулась.

— Я помню, — сказала она. — Я помню блины.

—

Мы приехали в отель через час. Майкл ждал в номере. Когда он увидел нас — меня и Нору, — он замер. Потом заплакал. Потом обнял нас обеих. И мы стояли так, втроём, и плакали, и смеялись, и не могли поверить, что это правда.

— Я думал, что никогда…, — начал он.

— Я знаю, — сказала я. — Я тоже.

Нора смотрела на него. Потом сказала:

— Папа?

Он посмотрел на неё. Глаза красные. Руки дрожат.

— Да, — сказал он. — Да, солнышко. Это я.

Она подошла к нему. Обняла. И он заплакал снова.

—

Мы уехали из города в тот же день. Ирма осталась — она сказала, что не может уехать, что у неё есть дела. Но она дала мне свой номер. И сказала:

— Если что-то случится — звоните. Я помогу.

Я обняла её. Крепко.

— Спасибо, — сказала я. — За всё.

— Не благодарите, — сказала она. — Просто… просто будьте с ней. Каждый день. Не отпускайте. Она будет вспоминать. Это долго. Это больно. Но она вспомнит.

— Я знаю, — сказала я.

Мы уехали.

—

Прошёл год.

Нора вспоминала постепенно. Сначала — запахи. Запах блинов. Запах моря. Запах бабушкиных духов. Потом — звуки. Голос Майкла. Мою колыбельную. Смех её лучшей подруги. Потом — лица. Моё. Майкла. Бабушки. Собаки, которая умерла, когда Норе было десять.

Иногда она замирала. Смотрела в никуда. И плакала. Я садилась рядом. Брала её за руку. И говорила:

— Я здесь. Я с тобой. Ты дома.

Она кивала. Вытирала слёзы. И продолжала.

Это было трудно. Очень трудно. Были ночи, когда она кричала во сне. Были дни, когда она не хотела выходить из комнаты. Были моменты, когда она смотрела на меня и спрашивала:

— Почему вы не нашли меня раньше?

И я не знала, что ответить. Потому что не было ответа. Я искала. Я делала всё, что могла. Но этого было недостаточно. И я жила с этим. С тем, что восемь лет моей дочери украли. Что она была там, в этом доме, и я не могла её спасти.

Но она была здесь. Сейчас. Со мной.

И это было всё, что имело значение.

—

Однажды она спросила:

— А что случилось с парео?

— С каким?

— С тем. Бирюзовым. С жёлтым солнцем.

Я посмотрела на неё.

— Ты помнишь парео?

— Да. — Она нахмурилась. — Бабушка сшила его. И там было солнце. Кривое.

— Да, — сказала я. — Кривое.

— Где оно?

— У Ирмы. Она его сохранила. Все эти годы.

Нора помолчала. Потом сказала:

— Я хочу его вернуть.

— Хорошо, — сказала я. — Мы вернём.

Она улыбнулась. Той самой улыбкой. Моей девочки. Норы.

И я поняла, что всё будет хорошо. Не сразу. Не быстро. Но будет.

Потому что она была дома.

Потому что она была моей.

Потому что я никогда больше её не отпущу.

—

Конец.