Тайна кума Вовы, или Как поменяться женами и не сойти с ума

Тайна кума Вовы, или Как поменяться женами и не сойти с ума

Часть первая: Ночь ошибок и скрип половиц

Володя замер. В темноте комнаты, освещенной лишь тусклым светом луны, пробивающимся сквозь ситцевые занавески, он отчетливо осознал всю глубину пропасти, в которую сам же и прыгнул. Идея, пришедшая ему в голову после третьей стопки самогона в гараже у кума Петровича, казалась верхом остроумия и мужской смекалки. «А что, — думал он тогда, хлопнув друга по плечу, — мы же мужики или где? Разнообразие — двигатель прогресса. Давай махнемся не глядя!»

Петрович, мужик основательный, но в подпитии склонный к авантюрам, идею одобрил. План был прост до безобразия: дождаться, когда их благоверные уснут после тяжелого дня (а день был тяжелым: сначала прополка огорода, потом стирка, потом готовка ужина на две семьи), и тихонько, на цыпочках, разойтись по разным спальням. Петрович должен был идти к жене Володи — Люське, а Володя — к жене Петровича — Клавке.

— Главное, — шептал Петрович, пока они крались по коридору, — не разбудить. А то бабы у нас — ого-го! Ежели чего не так поймут, скалками зашибут.
— Да не боись, — пьяно ухмылялся Володя. — Прорвемся!

И вот теперь Володя стоял над кроватью, где спала, по идее, Клавка. Он знал эту комнату как свои пять пальцев — сколько раз они с Петровичем чинили здесь розетки или выпивали, пока жены на кухне сплетничали. Но сейчас всё казалось чужим. Запах был другим. У Люськи всегда пахло сушеной мятой и какой-то дорогой французской туалетной водой, которую ей привезла сестра из города. А здесь пахло… деревом, старыми журналами и, прости господи, валерьянкой.

«Ну, Клавка, — подумал Володя, — всегда была женщиной с нервами. Видать, Петрович довел».

Он присел на край кровати. Кровать предательски скрипнула. Володя застыл, как суслик перед норой. Тишина. Только храп, ровный и могучий, разносился по комнате. Храпела Клавка знатно. Это был не просто звук, это была симфония: сначала низкий, вибрирующий бас, потом свист, потом бульканье. Володя даже восхитился. «Вот это я понимаю — здоровый сон. Не то что Люська, которая ворочается всю ночь и одеяло на себя тянет».

Он осторожно протянул руку. В темноте нащупал плечо. Плечо было теплым и каким-то… мягким. Володя приободрился. Он вспомнил, что Петрович жаловался на жену: мол, стала холодна, как рыба в морозилке. А тут — вон какая теплая. Может, и не так всё плохо?

— Клав, — прошептал он, наклоняясь ближе. — Клав, это я…

Ответом ему был очередной рулада храпа, от которой, казалось, задребезжали стекла в серванте.

— Блин, — прошептал Володя, чувствуя, как энтузиазм улетучивается, как перегар на утреннем ветру. — Да что ж так туго-то?

Он попытался действовать более настойчиво. Его рука скользнула ниже, но вместо ожидаемых форм наткнулась на что-то твердое и угловатое. Володя нахмурился. Он пошарил еще. Под одеялом, судя по всему, лежала не жена Петровича, а… подушка. Большая, ватная, туго набитая. И еще одна. И еще.

— Твою мать, — выдохнул Володя.

Он резко отдернул одеяло. Лунный свет упал на кровать, и Володя увидел, что на месте Клавки лежат три подушки, аккуратно укрытые одеялом, и старый плюшевый медведь без глаза. Клавки не было. Храп же доносился откуда-то снизу, из-под кровати.

Володя наклонился. Под кроватью, на коврике, свернувшись калачиком, спал… Петрович.

— Петрович! — заорал Володя, забыв про конспирацию. — Ты какого хрена тут делаешь?!

Петрович вздрогнул, проснулся и, ударившись головой о пружины матраса, выполз наружу. Вид у него был помятый и испуганный.

— Вовка? Ты чего орешь? Я это… Я думал, ты уже у Люськи. А я тут… это… запасной аэродром готовил.

— Какой, к черту, запасной аэродром?! Ты почему под кроватью спишь? Где Клавка?

Петрович почесал затылок и виновато посмотрел на друга.

— Так это… Клавка-то моя, она это… К теще уехала. Еще днем. За картошкой. Я и забыл совсем. А под кроватью я сплю, потому что… потому что привычка. Мне там спокойнее. Никто не храпит.

Володя почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он стоял посреди чужой спальни, в одних трусах, рядом с кумом, который спал под кроватью, и смотрел на три подушки, укрытые одеялом.

— Слушай, — вдруг осенило Володю. — А если Клавки нет, то где Люська?

Петрович побледнел. Они переглянулись. В этот момент из соседней комнаты, той самой, где должна была спать Люська, раздался душераздирающий женский визг. Это был голос Люськи. Но визжала она не от страха. Это был визг ярости.

— Ах вы, кобели! — орала Люська. — Да я вас! Да я на вас управу найду!

Володя и Петрович, как были, в трусах, рванули в коридор. Картина, представшая их глазам, была достойна кисти Репина. Люська стояла посреди комнаты в ночной рубашке и держала в руках скалку. На кровати, вжавшись в стену, сидела Клавка, которая, судя по всему, вернулась от тещи раньше времени и решила не будить мужа, а лечь спать в комнате Люськи, чтобы не мешать «мужским посиделкам». А в углу, на стуле, мирно спал… нет, не спал, а пытался спрятаться за фикусом, их сосед дядя Миша, который, как выяснилось, тоже решил сегодня «поменяться женами», но перепутал дом и залез не в ту форточку.

— Стоять! — гаркнула Люська, замахнувшись скалкой. — Всем стоять! Я кому сказала!

Володя и Петрович замерли. Дядя Миша медленно сполз со стула и попытался уползти по-пластунски, но был остановлен точным броском тапка, произведенным Клавкой.

— Вот так, значит, — процедила Люська, переводя взгляд с мужа на кума. — Значит, р фомантика, значит, разнообразие? А ну, быстро одеваться! И марш во двор! Там вам и разнообразие, и романтика!

Часть вторая: Суд праведный и примирение

Через двадцать минут весь квартал наблюдал удивительную картину. На лавочке у подъезда сидели два кума в тренировочных штанах, надетых наизнанку, и дядя Миша, который так и не успел одеться и был укутан в одеяло. Перед ними, скрестив руки на груди, стояли три разъяренные женщины: Люська, Клавка и тетя Зина — жена дяди Миши, которую срочно вызвали по телефону.

— Ну, рассказывайте, — ледяным тоном произнесла Люська. — Как до жизни такой дошли?

Володя попытался что-то промямлить про «двигатель прогресса» и «мужскую солидарность», но был прерван Клавкой.

— Солидарность у них, —ыркнула она. — А ты, Петрович, значит, под кроватью спал? А я, значит, должна была с Володей? Да у него же руки как грабли! Он же меня в прошлом году на свадьбе чуть не задушил, когда вальс танцевали!

— Я не специально! — обиделся Володя. — Я думал, ты Клавка, а ты… ты не Клавка!

— А ты, дядя Миша? — спросила тетя Зина. — Ты-то куда полез? Тебе-то зачем жены меняться?

Дядя Миша выглянул из одеяла и жалобно проговорил:

— Зина, я это… Я просто хотел посмотреть, как люди живут. Я думал, тут весело. А тут… тут страшно.

— Страшно ему, — передразнила тетя Зина. — Домой пошли, горе луковое. И скажи спасибо, что я тебя не убила.

Женщины, кажется, начали остывать. Гнев их был праведным, но в глубине души они понимали, что мужики их — дураки, но свои, родные. И потом, сцена, которую они застали, была настолько комичной, что это стоило того, чтобы потом годами рассказывать эту историю на всех застольях.

— Ладно, — вздохнула Люська, пряча скалку за спину. — Володь, а ты вообще чего хотел-то? Ну, если бы Клавка была на месте?

Володя потупился. Он вдруг понял, что не может ответить честно. Он не хотел Клавку. Он хотел приключений. Но приключения закончились, а осталась только Люська, которая, несмотря на скалку, была его женой, его домом, его жизнью.

— Я хотел… — начал он. — Я хотел понять, что у нас с тобой всё не так, как у людей. Но понял, что у нас всё самое лучшее. Потому что ты — это ты. А Клавка — это Клавка. И я не хочу никакую Клавку. Я хочу тебя.

Люська прищурилась. Она искала подвох, но глаза Володи были честными, как у побитой собаки.

— А ты, Петрович? — спросила Клавка.

Петрович вздохнул.

— А я, Клав, понял, что под кроватью холодно и жестко. И что лучше твоего храпа нет ничего на свете. Я его слушал и засыпал. А тут тишина… и пустота. Не нужен мне никто, кроме тебя. Даже если ты храпишь как трактор.

Клавка прыснула, но потом нахмурилась.

— Значит, храплю, да? Ну-ка, пойдем домой, я тебе покажу трактор!

Она схватила Петровича за ухо и потащила к подъезду. Петрович покорно шел, но на лице его была улыбка. Он был счастлив.

Дядя Миша, воспользовавшись моментом, тоже ретировался, придерживая одеяло.

На лавочке остались только Володя и Люська.

— Ну что, герой-любовник, — сказала Люська, садясь рядом. — Пойдем домой? Или тут ночевать будешь?

Володя посмотрел на небо. Звезды были яркие, воздух свежий. Он посмотрел на жену. Она была растрепанная, злая, но такая родная.

— Пойдем, — сказал он. — Только давай договоримся: больше никаких экспериментов.

— Договорились, — кивнула Люська. — Но если ты еще раз такое удумаешь, я тебе не скалкой по голове дам, а кое-что похуже оторву. Понял?

— Понял, — сглотнул Володя.

Часть третья: Последствия и новая жизнь

Прошло полгода. История о том, как два кума менялись женами, обросла невероятными подробностями. Говорили, что они хотели устроить гарем, что их ловили с поличным, что дядя Миша был главным организатором. Но правда была известна только троим мужчинам и троим женщинам, которые теперь старательно избегали друг друга на улице.

Однако жизнь изменилась. Володя, напуганный перспективой остаться без жены и без скалки, взялся за ум. Он перестал пить с Петровичем по гаражам, начал помогать Люське по дому, починил забор, который собирался чинить три года, и даже посадил цветы под окнами. Люська сначала недоверчиво наблюдала за этими переменами, но потом оттаяла. Она поняла, что этот дурацкий эксперимент пошел на пользу их семье. Он встряхнул их отношения, как бутылку с шампанским, и теперь они заиграли новыми красками.

Петрович и Клавка тоже помирились. Клавка перестала пить валерьянку, а Петрович купил себе новую кровать, чтобы не лазить под старую. Правда, иногда, когда Клавка начинала храпеть особенно громко, он вспоминал ту ночь под кроватью и улыбался. Это была их маленькая тайна.

Дядя Миша после того случая зарекся ходить в гости без приглашения. Тетя Зина установила тотальный контроль над его передвижениями. Он стал примерным семьянином, но иногда, сидя на лавочке, с тоской смотрел на форточки соседей, вспоминая свою единственную авантюру.

А что же Володя? Он сидел как-то вечером на кухне, пил чай с баранками и смотрел на Люську, которая что-то готовила. Она была в халате, без макияжа, но для него она была самой красивой. Он вспомнил ту ночь, темноту, храп, три подушки и подумал: «А ведь могло всё закончиться гораздо хуже. Хорошо, что мы вовремя остановились».

— Люсь, — позвал он.
— Чего?
— А помнишь, как мы тогда…
— Не напоминай, — отрезала Люська, но в глазах её блеснула смешинка. — Или хочешь добавки?
— Нет, нет! — замахал руками Володя. — Я просто так. Я тебя люблю.
— И я тебя, дурака, — ответила Люська и поставила перед ним тарелку с горячими пирожками.

Вот так и закончилась эта история. История о том, как два кума решили поменяться женами, а в итоге нашли самих себя. Мораль сей басни такова: не ищите счастья в чужих постелях, оно рядом, на вашей кухне, ждет вас с пирожками и скалкой наготове. Главное — вовремя это понять.

А Володя с тех пор, когда его спрашивают, как дела, отвечает:
— Да как в сказке. Только там было три желания, а у меня одно — чтобы моя Люська была рядом. И чтобы Петрович больше не спал под моей кроватью.

И все смеются. И только Петрович, услышав это, краснеет и прячется за газету. Потому что помнит. И Клавка помнит. И это память — самая крепкая, потому что она их общая, семейная, ироничная и очень человечная.

Конец.