10 лет не могла родить, взяла сына из детдома — а через год забеременела. Что было дальше?

Продолжение

Часть 1. Через год

Прошёл год. Алёша уже не дичился, бегал по двору, называл Михаила «папа», а Веру — «мама». Соседки говорили: «Расцвёл мальчонка», — а Вера только улыбалась и гладила сына по светлой макушке.

И тут её начало мутить по утрам.

Сначала она подумала: съела что-то. Потом — устала. Потом, когда тошнота пришла в третий раз, Михаил сказал:

— Вер, сходи в ФАП. Не дело это.

Она отмахнулась, но пошла. Медсестра посмотрела, послушала, потом вдруг замолчала и переспросила:

— Вера, а ты точно не беременна?

— Да я десять лет… — начала Вера и осеклась.

Медсестра улыбнулась:

— Вот и сходи в райцентр. Похоже, десять лет кончились.

Вера вышла на улицу, села на лавочку и заплакала. Не от горя — от страха и счастья, которые разом навалились на неё. Домой она шла медленно, держась за живот, будто боялась расплескать то, что внутри.

Михаил в тот вечер вернулся с поля усталый. Вера стояла у печи и не знала, с чего начать. Потом просто сказала:

— Миша. Я беременна.

Михаил замер. Потом снял кепку, положил на стол, подошёл и обнял её так крепко, что у Веры перехватило дыхание.

— Ну вот, — сказал он хрипло. — А ты говорила — не проживём.

Алёша выглянул из-за занавески:

— Мам, а ты чего плачешь?

Вера присела перед ним:

— Сынок, у тебя будет братик или сестричка.

Алёша посмотрел на её живот, потом на неё, потом на Михаила. И спросил тихо:

— А я?

— А ты — наш сын, — сказала Вера. — Навсегда.

Часть 2. Деревня замерла

Новость разнеслась к вечеру. Кто-то увидел Веру у ФАПа, кто-то услышал от медсестры, кто-то просто почувствовал: в деревне такое не скроешь.

На лавочке у колодца заговорили.

— Ну надо же, — сказала тётя Клава. — Десять лет не могла, а как взяла чужого — сразу понесла.

— Бывает, — вздохнула другая. — Господь так проверяет.

— Только вот теперь что? — тётя Клава понизила голос. — Родного родит, а того-то куда? Приёмыша?

— Не может быть, — неуверенно сказала соседка. — Вера вроде добрая.

— Добрая-то добрая. А своё всегда ближе.

Вера услышала это случайно — зашла в магазин за хлебом. Женщины замолчали, засуетились, стали смотреть в стороны. Вера взяла хлеб, расплатилась и сказала спокойно:

— Не дождётесь.

И вышла.

Дома она никому ничего не рассказала. Только ночью, когда Михаил уже спал, долго лежала с открытыми глазами. Она понимала: деревня не злая. Деревня просто боится. Боится, что любовь — как пирог: если отрезать кусок одному, другому не хватит.

А Вера знала: любовь — не пирог.

Часть 3. «А меня не отдадут?»

Через несколько дней Алёша играл во дворе. Мимо шли мальчишки постарше. Один из них, Витька, крикнул:

— Эй, приёмыш! Тебя скоро обратно в детдом сдадут. У них теперь свой будет.

Алёша не заплакал. Он вообще не заплакал. Просто стоял и смотрел, как мальчишки убегают. Потом медленно пошёл домой.

Вера возилась на кухне. Алёша встал в дверях и долго молчал. Она обернулась:

— Что, сынок?

— Мам, — сказал он. — А меня не отдадут?

У Веры внутри всё оборвалось. Она вытерла руки о полотенце, подошла и села перед ним на корточки. Взяла его лицо в ладони.

— Алёша. Посмотри на меня.

Он поднял серые глаза.

— Помнишь, в детдоме ты спросил: «Насовсем?» Я сказала: насовсем. Я тебя не отдам. Никому. Никогда. Ты — мой сын. А тот, кто родится, — тоже мой. Но ты не станешь от этого меньше. Сердце не делится. Оно растёт.

Алёша помолчал. Потом прижался к ней и сказал:

— Я его не дам в обиду. Если сестричка будет.

— Почему сестричка? — улыбнулась Вера.

— Потому что братик будет драться, — серьёзно сказал Алёша. — А сестричку надо защищать.

Вера засмеялась и заплакала одновременно.

Часть 4. Надя

Зимой Вера родила девочку. Роды были долгими, тяжёлыми. Михаил не спал две ночи, ходил по коридору роддома, а Алёша оставался у соседки и каждый час спрашивал:

— Мама скоро приедет?

На третий день Михаил привёз Веру домой. В одеяле спала маленькая Надя — сморщенная, красная, с тёмным пушком на голове.

Алёша стоял у порога и не решался подойти.

— Иди сюда, — позвала Вера. — Познакомься. Это твоя сестра Надя.

Алёша подошёл на цыпочках. Посмотрел на неё долго-долго. Потом спросил:

— Она настоящая?

— Настоящая, — сказала Вера.

— Можно потрогать?

— Можно.

Он осторожно коснулся пальцем её ладошки. Надя вдруг схватила его палец и не отпустила.

— Она меня держит, — прошептал Алёша.

— Потому что ты брат, — сказала Вера.

С этого дня Алёша стал старшим. Он подавал пелёнки, качал коляску, а когда Надя плакала, говорил:

— Мам, она, наверное, хочет, чтобы я спел.

И пел ей тоненьким голосом ту колыбельную, которую пела ему Вера.

Часть 5. Вся деревня замолчала

Весной Вера вышла гулять с коляской. Рядом шагал Алёша, важно толкая коляску. Навстречу — тётя Клава. Она остановилась, посмотрела на них и вдруг сказала:

— Вера, прости меня.

Вера подняла брови.

— Я тогда про приёмыша говорила. Глупость сказала. Думала, ты его разлюбишь.

Вера улыбнулась и покачала головой:

— Любовь не пирог, тёть Клав. Её чем больше отдаёшь, тем больше становится.

Тётя Клава посмотрела на Алёшу, который поправлял одеяло у Нади, и вытерла глаза.

— Ну, значит, богато живёте.

— Богато, — согласилась Вера.

Алёша поднял голову:

— Мам, а Надя на меня похожа?

Вера посмотрела на сына, на дочку и сказала:

— Очень.

И это была правда. Не по крови, а по чему-то другому — по любви, по дому, по тому, что они были семьёй.

Вся деревня замолчала. Не от злорадства, а от чего-то другого — от стыда, от умиления, от простого понимания: мать — не та, кто родила, а та, кто не делила детей на своих и чужих.

А Вера просто жила. С мужем Михаилом, сыном Алёшей и дочкой Надей. И любви хватало на всех.