Я не трактор

– Витька разобрал, – сказала мать и снова вытерла руки о фартук. – Алла попросила. Ей на ремонт не хватало. Железо сдали, поликарбонат остался. Чего ему зря стоять?

Я смотрела на четыре бетонных блока и чувствовала, как во мне что-то очень медленно, с сухим треском, оседает вниз.

– Мам. Я эту теплицу покупала. Я её с Костей собирала. Ты хоть бы спросила.

– Так я и спрашиваю, – она удивилась искренне. – Чего ты, Верунь? Теплица на моей земле стояла. Дом теперь Аллы, значит, и земля её. А ты себе новую купишь, ты работаешь.

– Я работаю, – согласилась я. – Поэтому мою теплицу можно разобрать без меня.

– Не начинай, – мать поморщилась. – Приехала – так заходи. Хлеб привезла?

Я занесла пакеты на крыльцо. В доме пахло старым деревом, луком и лекарствами. На столе лежали бумаги: какие-то квитанции, рецепт, брошюра про санаторий. Мать стала разбирать продукты, перекладывая хлеб в хлебницу, молоко в холодильник, и говорила, что в сельпо опять не завезли, что Зоя Петровна взяла себе собаку и та воет по ночам, что Алла звонила в среду и голос у неё был совсем измученный.

Я слушала и смотрела на пустое место за окном. Там, где четыре года стояла теплица, теперь был ровный пятак земли и блоки.

– Мам, – перебила я. – Ты понимаешь, что так нельзя?

– Как нельзя? – она обернулась. – Я материально помогла Алле. Она мне спасибо сказала. А тебе что, жалко?

– Жалко, – сказала я. – Не железо. Меня жалко.

Мать посмотрела на меня так, будто я сказала что-то неприличное.

– Ну вот, – вздохнула она. – Приехала и сразу скандал. Всегда ты скандал.

Я не стала спорить. Собрала пустые пакеты, поставила их в сумку и вышла на крыльцо. Мать вышла следом.

– Ты куда?

– Домой.

– А картошку? У меня же не вскопано.

– У тебя есть Алла,то – сказала я. – И Витя. Пусть приезжают.

– У Аллы дети! – голос матери поднялся. – Ей не до каршки.

– У меня тоже жизнь, – сказала я. – Только ты её не видишь.

Я села в машину и уехала. В зеркале мать стояла на крыльце, и в руке у неё был пакет с хлебом, который я привезла. Она не махала.

До города я доехала спокойно. Только на подъезде к гаражу поняла, что всю дорогу сжимала руль так, что пальцы онемели.

Костя был дома. Он посмотрел на меня, на пакеты, на моё лицо и ничего не спросил. Только сказал:

– Чай будешь?

– Буду.

Мы сидели на кухне. Я рассказала про теплицу. Костя выслушал, отставил кружку и сказал:

– Хочешь, я с ней поговорю?

– Нет. Ты не поймёшь, ты не сын.

– Я и не хочу быть сыном, – сказал он. – Я хочу, чтобы мою жену не использовали как лошадь.

Я усмехнулась.

– Поздно.

– Не поздно, – сказал Костя. – Просто ты сама не останавливаешься.

Он был прав. Но правда у него была простая, водительская: если колесо спустило, его меняют, а не уговаривают ехать дальше.

—

Алла позвонила в июле. Я как раз была на работе, заполняла журнал по вакцинации. Увидела на экране «Алла» и сначала не хотела брать. Потом взяла.

– Привет, – сказала она. Голос у неё был бодрый, деловой, как будто мы вчера болтали. – Мама жалуется, что ты не приезжаешь.

– У меня работа.

– Ну у всех работа, – сказала Алла. – Я же нахожу время.

– Ты нашла время дом переписать? – спросила я.

Пауза.

– Вер, ну ты чего? – Алла вздохнула. – Это же мама решила. Я не просила.

– А теплицу ты просила?

– Какую теплицу?

– Которую Витя разобрал.

– А, – сказала Алла. – Ну она же старая была. Мама сказала, ты не против.

– Мама сказала, – повторила я.

– Вер, не начинай. Мне и правда деньги нужны были. Витя без работы сидел. Ты знаешь, как это?

– Знаю, – сказала я. – У меня мотоблок за пятьдесят четыре тысячи. Я его сама купила. А теперь он в гараже стоит, потому что я больше не поеду пахать чужой огород.

– Чужой? – Алла повысила голос. – Это мамин огород.

– Дом твой. Значит, и огород твой.

– Ты сейчас серьёзно?

– Серьёзно.

Алла помолчала. Потом сказала уже тише:

– Мама плачет. Она говорит, ты обиделась из-за ерунды.

– Из-за ерунды, – согласилась я. – Из-за ерунды, которую я покупала, ставила и четыре года топила. Из-за ерунды, из которой вы железо сдали.

– Вер…

– Алла, – сказала я. – Ты взрослая. У тебя дети, работа, муж. Вот и помогай матери. Ты же теперь хозяйка дома.

Я положила трубку. Руки дрожали, но не так, как в апреле. Тогда было пусто. Сейчас было горячо.

Больше Алла не звонила.

—

В августе мать позвонила сама. В трубке было тихо, потом она сказала:

– Верунь. У меня давление. Таблетки кончились.

Я в тот день была после смены. Стояла в коридоре ветстанции, в халате, с грязными руками, и слушала, как мать говорит очень медленно, с паузами.

– А Алла?

– Алла в области. У неё отчёт. Витя на вахте.

– А я, значит, близко.

– Ты же дочь, – сказала мать. И это было не упрёком. Просто фактом. Как погода.

Я вздохнула.

– Список продиктуй.

Вечером я привезла лекарства. Мать лежала на диване, укрытая старым пледом. На столе стояла чашка с недопитым чаем и коробка от таблеток. В доме было не убрано. В огороде картошка стояла по колено в траве, рядки давно затянуло.

Я дала ей таблетку, измерила давление. Мать держала мою руку и смотрела в сторону.

– Ты не сердись на Аллу, – сказала она. – Ей тяжело.

– Мам, давай не будем.

– Я ей сказала, что ты приедешь. Она обрадовалась.

– Чему?

– Что ты поможешь.

Я села на край дивана.

– Мам, я приехала к тебе. Не к Алле. Тебе лекарства нужны? Нужны. Я привезла. Тебе давление? Я померила. Но копать я не буду. И мотоблок не дам.

Мать отвернулась к стене.

– Значит, я одна буду.

– Ты не одна. У тебя две дочери.

– Одна далеко.

– Вот пусть далёкая и приезжает.

Мать заплакала. Тихо, без всхлипов, только слёзы пошли по вискам. Я сидела рядом и не утешала. Раньше бы уже обняла, начала бы говорить, что всё нормально, что я приеду, что я помогу. А сейчас сидела и молчала. И это было тяжелее всего.

Потом мать сказала:

– Я думала, тебе не жалко.

– Что не жалко?

– Тебя. Ты же крепкая.

– Я не крепкая, мама, – сказала я. – Я привыкла.

Она ничего не ответила.

—

В сентябре её увезли в районную больницу. Сердце. Мне позвонила Зоя Петровна, потому что мать не могла сама. Я приехала в больницу с пакетом: сменная рубашка, яблоки, вода. В коридоре сидела Алла. В джинсах, в белой куртке, с телефоном в руке. Увидела меня и встала.

– Привет.

– Привет.

Мы не обнялись.

– Врач сказал, неделю полежит, – сказала Алла. – Потом домой. Ей нельзя поднимать тяжёлое.

– Хорошо.

– Я не могу быть тут всё время, – Алла заторопилась. – У меня дети, работа, Витя на вахте. Я могу по выходным.

– Я могу по будням, – сказала я. – После смены.

Алла кивнула. Потом посмотрела на меня и вдруг сказала:

– Вер, я правда не знала про теплицу. Мама сказала, ты разрешила.

– Не говори так.

– Я не вру.

– Я знаю, – сказала я. – Ты просто не спросила. Как и я раньше не спрашивала, надо ли мне всё это.

Алла опустила глаза.

– Я не умею с ней, – сказала она тихо. – Она всё время говорит, что я должна, что дети, что работа. А я приезжаю и чувствую себя гостьей. Даже дом мой, а я гостья.

– А я чувствую себя трактором, – сказала я.

Алла посмотрела на меня. И вдруг у неё дрогнули губы.

– Прости, – сказала она. – За теплицу. Я думала, это ерунда.

– Это не ерунда.

– Я поняла.

Мы посидели ещё немного. Потом я зашла в палату. Мать лежала под капельницей, маленькая, серая, с сухими губами.

– Пришла, – сказала она.

– Пришла.

– Алла тут?

– Тут. В коридоре.

Мать закрыла глаза.

– Хорошо, – сказала она. – Вдвоём-то легче.

Я не стала говорить, что вдвоём легче только тогда, когда обе несут. Одна в одну сторону, другая в другую – это не вдвоём.

—

Мать выписали через десять дней. Алла забрала её к себе на неделю, потом привезла обратно. В доме стало чище. Видимо, Алла постаралась. Но картошка в огороде так и стояла не копанная. Ботва почернела, трава легла.

В конце сентября позвонила мать.

– Верунь. Картошку бы надо.

– Надо.

– Приедешь?

– Нет, мама.

Пауза.

– А кто?

– Алла. Витя. Или нанимай кого-нибудь.

– У Аллы дети.

– У Аллы дом, – сказала я. – И огород. И мать. Я свою долю работы сделала весной. Теперь ваша очередь.

– Ты что, мне мстишь?

– Нет, – сказала я. – Я просто больше не могу.

Мать помолчала. Потом сказала:

– Хорошо. Я поняла.

И положила трубку. Я не знала, поняла ли она хоть что-нибудь. Но впервые за много лет она не стала со мной спорить.

Картошку копали Алла с Витей. Я знаю, потому что Зоя Петровна позвонила моей соседке и рассказала, что Витя приезжал на старой «Ниве», а Алла ходила по огороду в резиновых сапогах и ругалась. Мать сидела на ящике у теплицы, которой уже не было, и чистила лук. Как в апреле.

Только на этот раз рядом с ней не было меня.

—

В ноябре мать приехала в город. Сама. На автобусе. Я не знала, что она умеет сама. Она стояла у моей калитки с сумкой, в которой было три банки помидоров и мешок картошки.

– Это от Аллы, – сказала она. – Она передала.

– Спасибо.

– И я, – мать помолчала. – Я привезла. Внукам.

Мы сидели на кухне. Костя ушёл в комнату, чтобы не мешать. Мать пила чай и смотрела на мои окна, на мой небольшой огород за домом, где я с осени посадила чеснок и оставила грядки под весну.

– Хорошо у тебя, – сказала она.

– Хорошо.

– Теплицы нет?

– Нет.

– А я думала, ты купишь.

– Я куплю, – сказала я. – В следующем году. Но у себя.

Мать кивнула. Потом сказала:

– Верунь. Я тогда про теплицу. Я не подумала.

Это было не «прости». У матери вообще не было слова «прости». Но я поняла.

– Знаю, – сказала я.

– Ты не сердись.

– Я не сержусь, мама. Я просто больше не буду делать вид, что мне не тяжело.

Мать посмотрела на меня долгим взглядом. И вдруг сказала:

– А я думала, ты сильная.

– Я и есть сильная, – сказала я. – Только сильным тоже нужен отдых.

Она не ответила. Допила чай, собралась. На пороге взяла меня за руку. Пальцы у неё были сухие, лёгкие, совсем не такие, как у меня.

– Весной приезжай, – сказала она. – Не копать. Просто так.

– Приеду, – сказала я.

И она ушла. Я смотрела в окно, как она идёт к остановке, маленькая, в старой телогрейке, которая уже была ей велика. И мне было её жалко. Но это была не та жалость, от которой хочется всё бросить и бежать помогать. Это была спокойная жалость. Как к человеку, которого любишь, но уже не спасаешь.

—

Весной я купила теплицу. Небольшую, дешёвую, самую простую. Мы с Костей собрали её за один день. Он опять порезал руку о кромку, я заклеила пластырем и сказала, что в следующий раз купим другую.

В мае позвонила мать.

– Верунь. Картошку сажать будешь?

– Буду, – сказала я. – У себя.

– А ко мне?

– Нет, мама.

Пауза была долгой. Я слышала, как она дышит в трубку.

– А кто же мне?

– Позови Аллу.

– У Аллы дети.

– У меня тоже жизнь, – сказала я. – И она у меня одна.

Мать помолчала. Потом сказала:

– Ну ладно.

И повесила трубку. Без обиды. Просто как факт.

Я вышла в огород. Надела старые перчатки, взяла лопату. Земля у меня была не такая, как у матери: тяжелее, с глиной, но своя. На грядке уже зеленели первые всходы. Костя возился у теплицы, подкручивал что-то.

– Помочь? – спросил он.

– Помоги, – сказала я.

Он подошёл, взял вторую лопату. И мы стали копать вдвоём. Не потому, что я не справлялась. А потому, что так было правильно.

А мать в тот день, наверное, сидела на ящике у пустого места за забором и ждала, когда приедет Алла. Или не ждала. Я уже не знала. И впервые за девять лет это было не моей заботой.

Я воткнула лопату в землю и подумала: я не трактор. Я не крепкая. Я просто дочь, которая устала быть сильной в одиночку. И если кто-то этого не понимает, это уже не моя вина.

Солнце поднялось над теплицей. Где-то за забором залаяла собака Зои Петровны. Костя что-то сказал про кривой рядок, и я засмеялась.

Земля была мягкой. Только здесь, у себя, я наконец chose, где и как её копать.