Шрам над правой бровью

— Девушка, вы всегда такая серьёзная? Или на этой работе вас не научили улыбаться?

За большим столом у панорамного окна послышался смех.

Я крепче сжала поднос и посмотрела на молодого мужчину, который решил позабавить своих богатых друзей за мой счёт.

— Улыбаться я умею, — спокойно ответила я. — Просто предпочитаю делать это искренне.

Несколько человек за столом усмехнулись. Теперь уже над ним.

Мужчина приподнял бровь.

— С характером, значит? Любопытно. А ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь?

— С гостем, которому я принесла ужин.

Его лицо на мгновение изменилось. Но потом он снова усмехнулся и повернулся к друзьям:

— Вот за что я люблю этот ресторан! Даже официантки пытаются изображать аристократок.

Я молча развернулась и ушла.

Меня звали Вероника. Мне было двадцать девять лет, и последние полтора года я работала официанткой в дорогом ресторане «Империал».

Когда-то я мечтала стать дизайнером интерьеров. Окончила институт с отличием. Но жизнь умеет перечеркнуть любые планы одним телефонным звонком.

У мамы обнаружили тяжёлое заболевание коленного сустава. Ей нужна была операция, а бесплатного лечения пришлось бы ждать годами.

Поэтому диплом лежал в ящике комода, а я работала по двенадцать часов, брала дополнительные смены и откладывала каждую свободную тысячу. Нам нужно было почти триста тысяч рублей. Я накопила чуть больше половины.

Именно поэтому я терпела таких людей, как Константин Миронов.

Константину было тридцать два. Его отчим владел крупным строительным холдингом, несколькими торговыми центрами и зданием, в котором находился наш ресторан.

В заведении его боялись все — от уборщиц до управляющего. Он мог потребовать блюдо, которого не было в меню, заставить официанта трижды заменить бокал или отменить заказ только потому, что ему не понравился голос сотрудника.

А ещё он особенно любил унижать людей при свидетелях. Меня почему-то выбрал своей любимой мишенью.

Но было кое-что странное. С первого дня его появления я испытывала необъяснимое чувство, будто уже встречала этого человека.

Однажды, когда Константин повернул голову к свету, я заметила тонкий шрам над правой бровью. Сердце неожиданно кольнуло.

Точно такой шрам был у Кости Лебедева — мальчишки из нашего старого двора.

Ему было двенадцать, а мне восемь, когда он полез на крышу гаража за моей любимой игрушкой и рассёк бровь о металлический угол. Я тогда плакала так сильно, что он, сам истекая кровью, пытался меня успокоить.

— Не реви, Ника. Всё заживёт. Зато твоего дракона спасли!

Ещё я помнила, что он всегда ходил голодный. Его мама, тётя Маргарита, работала уборщицей и часто возвращалась поздно ночью. Моя мама забирала Костю к нам ужинать. Она ставила перед ним большую тарелку картошки, котлеты или супа и обязательно говорила:

— Ешь спокойно, Костенька. Здесь у тебя никто ничего не отберёт.

Он ел быстро, прикрывая тарелку рукой, словно боялся, что еда внезапно исчезнет.

А однажды пообещал маме:

— Тёть Валя, когда вырасту и разбогатею, я вам всю кухню новую сделаю!

Мама рассмеялась.

— Мне бы старый шкафчик починить. Дверца совсем отваливается.

— Починю! Обещаю!

Потом его мать вышла замуж, они переехали, и связь постепенно оборвалась.

Прошло почти двадцать лет.

Я смотрела на богатого, высокомерного Константина Миронова и не могла поверить, что он способен быть тем самым добрым мальчишкой. Разве люди меняются настолько сильно?

Ответ пришёл раньше, чем я ожидала.

В следующую пятницу Константин устроил очередное представление. Он пришёл с компанией друзей, заказал дорогие блюда и несколько бутылок коллекционного вина.

Когда я принесла счёт на сорок восемь тысяч рублей, он бросил на стол деньги.

— Сдачи не надо, красавица. Купишь себе что-нибудь приличное.

Я пересчитала купюры прямо перед ним. Ровно сорок восемь тысяч. Никаких чаевых. Но спорить не стала.

Утром меня вызвал управляющий.

— Вероника, у нас проблема.

— Какая?

— Господин Миронов пожаловался, что вчера дал тебе пятьдесят три тысячи. А ещё утверждает, что вы включили в счёт лишнее блюдо.

Я замерла.

— Это неправда.

— Возможно. Но он настаивает.

— Проверьте камеры!

Управляющий отвёл глаза.

— Ты же понимаешь, кто он такой.

— А кто я такая? Человек, которого можно безнаказанно обвинить в воровстве?

— Ника, не усложняй. Нам придётся удержать восемь тысяч из твоих выплат. Потом как-нибудь компенсируем.

Восемь тысяч. Для Константина это были чаевые за один вечер. Для меня — дополнительные смены, бессонные ночи и ещё один маленький шаг к маминой операции.

Я вышла из кабинета с ощущением, будто меня ударили. Но не заплакала. Заплакала только дома, когда мама заснула.

Я сидела на кухне, смотрела на старый шкафчик с перекошенной дверцей и вдруг вспомнила мальчишку, который обещал его починить.

«Нет, — сказала я себе. — Это не может быть он».