Чужая прихожая

Артём отхлебнул пива, вытер рот и посмотрел на Нину так, как смотрят на человека, который упрямится из пустого.

— Нин, ну серьёзно. Бабка одна живёт, ей скучно. Она же не со зла.

— Артём, — сказала Нина, — ты когда-нибудь жил с человеком, у которого есть ключ от твоей квартиры и нет тормозов?

— Ну, у меня мать тоже заходит.

— И как?

— Ну… нормально. Она мне носки стирает.

— А если бы она выкинула твою банку?

— Какую банку?

Сергей закатил глаза.

— Да не в банке дело.

— Вот именно, — сказала Нина. — Не в банке. Дело в том, что я не могу выйти из душа, не проверив, не сидит ли кто-то на кухне.

Артём пожевал воблу, подумал.

— А чё, реально заходила, когда ты в душе?

— Заходила.

— Ну это… это, конечно, перебор, — признал он и потянулся за второй рыбиной. — Но замок-то менять — это как-то… окончательно, что ли. Как отрезать.

— А я и хочу отрезать.

Сергей поставил бутылку так, что она стукнула о стол.

— Хватит. Артём, скажи ей.

— Чего сказать-то?

— Что она перегибает.

Артём посмотрел на Нину, потом на Сергея, потом опять на Нину — и вдруг сказал то, чего от него никто не ждал:

— Слушай, Серый, а вот если бы моя мать ходила к тебе домой без звонка и выкидывала твои вещи, ты бы чё?

— Это другое.

— Почему другое?

— Потому что это моя мать.

— Ну так и у Нины твоя мать — не её мать, — сказал Артём и сам удивился, что сказал. — Логично же.

Сергей замолчал. За окном кто-то во дворе заводил машину, и этот звук вдруг стал очень громким.

Артём ушёл в десятом часу, оставив после себя воблу и запах пива. В прихожей он долго возился с курткой, потом обернулся к Нине и сказал тихо, чтобы Сергей не слышал:

— Ты это… если чё, я мастеру позвоню, у меня знакомый есть. Нормальный мужик, не сдаст.

Нина кивнула.

— Спасибо, Артём.

— Только Серому не говори, что это я.

Мастер пришёл в воскресенье утром — молчаливый, с чемоданчиком, в котором всё звенело. Сергей в это время спал. Нина провела мастера на кухню, показала замок, и он, присев на корточки, сказал:

— Личинку менять — минут десять. Только вы это… с мужем согласовали?

— Согласовала.

— А то знаете, как бывает. Поменяю, а потом скандал.

— Скандал будет в любом случае, — сказала Нина. — Просто с новым замком.

Мастер хмыкнул и достал отвёртку.

Когда он ушёл, Нина держала в руке три новых ключа на кольце. Один — её, второй — Сергея, третий — запасной, в ящик, «на всякий случай». Старую личинку, тяжёлую, с потёртой латунью, она завернула в тряпку и убрала в шкаф — не выбросила, не смогла.

Сергей проснулся в полдень, вышел на кухню, зевнул и сказал:

— Ну что, мастер-то приходил?

— Приходил.

— И?

— И всё.

Он посмотрел на её лицо, потом на дверь, потом опять на неё.

— Ты правда поменяла?

— Правда.

Сергей сел, потёр лицо руками и вдруг засмеялся — коротко, без веселья.

— Ну ты даёшь. Мать же придёт, а ключ не подойдёт. Она же… она же обидится.

— Пусть обижается.

— Нин.

— Серёж, — она села напротив, — я не хочу с ней воевать. Я хочу, чтобы она звонила. Всё. Одно слово: «Нин, я зайду». И я скажу: «Да, заходи». Или «нет, мы заняты». Это нормально. Так живут люди.

— Она не поймёт.

— Тогда я объясню. Спокойно. Но уже через закрытую дверь.

Тамара Игоревна пришла во вторник. Звонок в дверь — длинный, настойчивый, два раза подряд. Нина открыла. Свекровь стояла на площадке с сумкой, из которой торчал укроп.

— Нин, ты чего дверь не открываешь? Я звоню, звоню.

— Я открыла.

— А ключ? Ключ не подходит.

— Не подходит, — подтвердила Нина. — Я поменяла замок.

Тамара Игоревна медленно опустила сумку на пол. Лицо у неё стало растерянным, как у ребёнка, у которого отобрали игрушку и не объяснили почему.

— Как поменяла? Зачем?

— Затем, что это моя квартира. И я хочу знать, кто в неё входит.

— Я же не кто. Я же…

— Вы — Тамара Игоревна. Мать моего мужа. И я вас уважаю. Но уважение — это не ключ.

Свекровь помолчала, потом сказала тихо, почти шёпотом:

— Я же вам только хорошее делала.

— Я знаю. И спасибо. Но хорошее, которое делают без спроса, — это уже не хорошее, а насилие. Простите, но это так.

Тамара Игоревна поджала губы. Потом подняла сумку, повернулась и пошла к лифту, не сказав больше ни слова. Укроп торчал из сумки, как флаг капитуляции.

Вечером Сергей вернулся злой — видно, мать уже позвонила.

— Ты с ней поговорила?

— Поговорила.

— Она плакала.

— Мне жаль.

— Тебе не жаль. Ты довольна.

Нина посмотрела на него.

— Серёж, а тебе жаль меня?

Он не ответил.

— Я болела, а твоя мать ходила по моей квартире. Я просила тебя поговорить с ней — ты не поговорил. Я просила вернуть ключ — ты сказал, что это скандал. Я поменяла замок — и теперь я виновата. Скажи мне, где в этой истории я должна была поступить иначе, чтобы всем было хорошо?

Сергей молчал.

— Вот и я не знаю, — сказала Нина. — Поэтому сделала так, чтобы хорошо было мне. Хоть раз.

Он ушёл в комнату и закрыл дверь. Нина осталась на кухне, одна, с остывшим чаем. За окном горел фонарь, и в его свете было видно, как падает снег — первый в этом году, мелкий, упрямый.

Через неделю Тамара Игоревна позвонила. Не пришла — позвонила. Голос в трубке был сухой, но не злой.

— Нин, это я. Я завтра заеду, укроп у меня лишний. Ты дома будешь?

Нина посмотрела на часы, на дверь, на нового ключа блеск в замке.

— Буду. Приезжайте.

— А то я звоню, как вы просили.

— Спасибо, Тамара Игоревна.

— Ну… — та помолчала. — Ладно.

И повесила трубку.

Нина ещё минуту стояла с телефоном в руке. Потом улыбнулась — впервые за две недели — и пошла ставить чайник. Второй, для свекрови. Пусть приходит. Теперь — по-настоящему в гости.