Тайна, которую я услышала в доме дочери

Тайна, которую я услышала в доме дочери

Я выбежала на улицу, даже не почувствовав холода, хотя был уже поздний вечер и я была в одних тапочках. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись так сильно, что я едва могла разблокировать телефон. Пальцы скользили по экрану, и я несколько раз промахивалась мимо нужного контакта.

Наконец я нажала на имя Эмили. Гудки тянулись бесконечно долго. Один. Два. Три. Четыре. Пять.

«Ну возьми же трубку, пожалуйста, возьми трубку», — шептала я, прижав телефон к уху и чувствуя, как холодный вечерний воздух пробирается под тонкую кофту.

На шестом гудке я услышала её голос:

— Мама? Всё в порядке? Ты почему звонишь так поздно?

Я не знала, что сказать. Я не могла просто выпалить в трубку: «Твой муж женился на тебе ради какой-то цели, и его отец знает об этом». Я не могла разрушить её жизнь одним телефонным звонком, не имея ни малейшего представления о том, что именно скрывает Джун. Но и молчать я тоже не могла.

— Эмили, милая, — начала я, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — ты не могла бы приехать домой пораньше? Прямо сейчас?

Пауза. Я слышала, как она что-то печатает на клавиатуре — вероятно, заканчивала работу.

— Мама, что случилось? У тебя голос странный. Ты заболела?

— Нет, я не заболела. Просто… мне нужно с тобой поговорить. Это важно. Очень важно.

Ещё одна пауза, на этот раз длиннее.

— Хорошо, — сказала она наконец, и в её голосе появилась тревога. — Я выезжаю. Дай мне двадцать минут. Мама, ты меня пугаешь.

— Просто приезжай, — прошептала я. — И, Эмили… не говори Джону, что я звонила. Пожалуйста.

— Что? Мама, что происходит?

— Пожалуйста. Просто приезжай.

Я отключила звонок и прислонилась к стене дома. Ноги всё ещё дрожали. Я закрыла глаза и попыталась дышать глубоко, как учил меня врач много лет назад, когда у меня были панические атаки. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Но слова Ён-хо всё ещё звучали у меня в голове. «Ты НЕ ЗАСЛУЖИВАЕШЬ её. Ты ПОЗОРИШЬ нашу семью». И ответ Джуна: «Ты прекрасно знаешь, ПОЧЕМУ я на ней женился. Ты знаешь, ЧТО мне нужно».

Что ему нужно? Что могло быть настолько важным, чтобы жениться на женщине ради этого? Деньги? Гражданство? Какая-то деловая выгода? Или что-то ещё более тёмное?

Я простояла на улице, наверное, минут десять, пока не замёрзла окончательно. Тогда я вернулась в подъезд и села на скамейку у лифта, всё ещё в тапочках, всё ещё с телефоном в руке.

Мысли путались. Я вспоминала всё, что знала о Джуне. Как он познакомился с Эмили — на работе, в одной из сеульских компаний, где она работала переводчиком. Как он ухаживал за ней — цветы, романтические ужины, поездки. Как сделал предложение через год — красиво, при всех друзьях, на берегу Хангана. Как родители Джуна на свадьбе выглядели немного напряжёнными, но я тогда списала это на волнение и культурные различия.

А потом я вспомнила ещё одну деталь. На свадьбе мать Джуна, госпожа Пак, отвела меня в сторону и сказала — на ломаном английском, с очень серьёзным лицом: «Ваша дочь хорошая девушка. Очень хорошая. Берегите её». Тогда я восприняла это как трогательный жест. Теперь же эти слова звучали совсем иначе. Как предупреждение.

Входная дверь открылась, и я вздрогнула. Но это была не Эмили. Это был Джун.

Он вышел из подъезда, огляделся по сторонам и заметил меня на скамейке. Лицо у него было бледное, напряжённое.

— Анна Петровна? — сказал он по-английски, подходя ближе. — Что вы здесь делаете? Вы в тапочках. Вы замёрзнете.

Я посмотрела на него. На этого человека, которого я считала членом семьи. На этого человека, который, возможно, разрушил жизнь моей дочери.

— Я просто вышла подышать воздухом, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Что-то мне нехорошо.

Он присел рядом на скамейку. Слишком близко. Мне захотелось отодвинуться, но я заставила себя остаться на месте.

— Вам нужно беречь себя, — сказал он мягко, с той самой заботливой интонацией, которую я всегда в нём любила. — Эмили очень волнуется о вас. Мы все волнуемся.

«Мы все волнуемся». Как же фальшиво это звучало теперь.

— Джун, — сказала я, поворачиваясь к нему, — скажите мне честно. Вы счастливы с моей дочерью?

Он моргнул. Вопрос явно застал его врасплох.

— Конечно, — ответил он. — Эмили — самый важный человек в моей жизни.

— Правда? — я смотрела ему прямо в глаза. — А что вам нужно от неё?

Лицо Джуна изменилось. На долю секунды — буквально на одно мгновение — в его глазах мелькнуло что-то. Страх. Или паника. Или, может быть, вина. Но он быстро взял себя в руки и улыбнулся той самой улыбкой, которую я когда-то находила очаровательной.

— Я не понимаю, о чём вы, — сказал он. — Эмили — моя жена. Я люблю её.

В этот момент к дому подъехало такси. Дверца открылась, и вышла Эмили. Она почти бежала к нам, лицо у неё было встревоженное.

— Мама! — воскликнула она, подбегая. — Что случилось? Ты вся дрожишь! Ты почему в тапочках?

Она обняла меня, и я почувствовала, как от неё пахнет знакомыми духами — теми самыми, которые я подарила ей на прошлый день рождения. Моя девочка. Моя единственная дочь. Как я могла сказать ей то, что услышала?

Джун встал со скамейки.

— Я пойду наверх, — сказал он. — Оставлю вас наедине.

Когда он ушёл, Эмили села рядом со мной и взяла меня за руки.

— Мама, ты меня пугаешь. Что происходит? Почему ты не в доме? Почему ты звонила мне так поздно?

Я глубоко вздохнула. Слова застревали в горле. Как сказать матери, что её брак, возможно, построен на лжи? Как разрушить счастье собственного ребёнка, даже если это счастье — иллюзия?

— Эмили, — начала я, — я должна тебе кое-что рассказать. И это будет очень тяжело. Но ты должна знать правду.

Она побледнела.

— Мама, ты меня пугаешь.

— Я знаю. Прости меня. Но я не могу это скрывать.

Я рассказала ей всё. Как я учила корейский втайне, чтобы иметь возможность общаться с её семьёй. Как сегодня вечером, готовя закуски, я услышала разговор Джуна с отцом. Как Ён-хо говорил, что Джун не заслуживает Эмили и позорит семью. Как Джун ответил, что женился на ней ради чего-то, что ему нужно, и что никто не должен об этом узнать.

Эмили слушала молча. Лицо у неё становилось всё более бледным, а в глазах появились слёзы, которые она изо всех сил старалась сдержать.

— Ты уверена? — прошептала она, когда я закончила. — Может быть, ты неправильно поняла? Корейский сложный язык…

— Я уверена, — сказала я. — Я изучаю его три года. Я понимаю достаточно, чтобы не ошибиться в таких словах.

Эмили закрыла лицо руками. Её плечи начали дрожать.

— Я знала, — прошептала она вдруг. — Я знала, что что-то не так.

Я замерла.

— Что ты имеешь в виду?

Она подняла на меня заплаканные глаза.

— Джун… он изменился после свадьбы. Сначала всё было хорошо. Но потом он стал приходить поздно, что-то скрывать. Я находила документы, которые он прятал. Я спрашивала, но он всегда говорил, что это рабочие бумаги. А однажды я услышала, как он говорил по телефону с каким-то мужчиной. Он сказал: «Ещё немного. Скоро всё будет готово».

У меня похолодело внутри.

— И ты не спрашивала его об этом?

— Спрашивала. Он разозлился. Сказал, что я не доверяю ему, что я порчу наш брак подозрениями. Я испугалась, что теряю его, и перестала задавать вопросы.

Я обняла дочь. Она плакала у меня на плече, и я чувствовала её боль, как свою собственную.

— Мы должны выяснить правду, — сказала я твёрдо. — Что бы это ни было, ты имеешь право знать.

Эмили вытерла слёзы и посмотрела на меня.

— Как?

— Документы, которые ты находила. Ты помнишь, где они?

Она задумалась на мгновение.

— В его кабинете. В нижнем ящике стола, под папками с работой. Он думает, что я туда не заглядываю.

— Хорошо, — сказала я. — Сегодня ночью, когда все уснут, мы посмотрим.

Эмили колебалась.

— А если там что-то… что-то ужасное?

— Тогда мы будем знать, с чем имеем дело, — ответила я. — И сможем решить, что делать дальше. Но одно я знаю точно: ты не должна оставаться в неведении. Никогда.

Мы поднялись наверх. Джун сидел в гостиной с родителями. Они о чём-то тихо говорили по-корейски. Когда мы вошли, разговор сразу прекратился.

— Всё в порядке? — спросил Джун, вставая.

— Да, — ответила Эмили, и я поразилась тому, как спокойно прозвучал её голос. — Маме просто стало плохо на улице. Она немного отдохнёт.

Мы прошли в мою комнату. Эмили закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

— Мама, я боюсь, — прошептала она.

— Я знаю, милая. Я тоже боюсь. Но мы справимся. Вместе.

Мы просидели в комнате около двух часов, дожидаясь, пока все уснут. Я слышала, как родители Джуна попрощались и ушли, как Джун ходил по квартире, как закрылась дверь его спальни.

В полночь Эмили бесшумно выскользнула из моей комнаты и направилась в кабинет. Я шла за ней, стараясь не скрипеть половицами.

Кабинет Джуна был маленькой комнатой в конце коридора. Эмили открыла дверь и включила настольную лампу — слабый свет, чтобы не было видно из-под двери.

— Ящик здесь, — прошептала она, указывая на стол.

Она опустилась на колени и выдвинула нижний ящик. Под папками с документами лежала тонкая чёрная папка без надписи.

Эмили достала её и открыла.

Внутри были документы на корейском языке. Я узнала некоторые слова — «контракт», «соглашение», «оплата». Но полностью понять смысл было сложно.

— Эмили, — сказала я, — ты ведь переводишь с корейского. Что здесь написано?

Она водила пальцем по строчкам, и лицо у неё становилось всё мрачнее.

— Это… — прошептала она. — Это брачный контракт. Но не наш.

— Что?

— Здесь написано… — она запнулась, — здесь написано, что Джун обязуется жениться на гражданке иностранного государства и оставаться в браке не менее пяти лет. В обмен на это он получает… — она перевернула страницу, — он получает долю в компании своего отца. Большую долю. И деньги. Много денег.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— То есть… он женился на тебе ради денег?

Эмили молчала. Слёзы текли по её щекам, но она не издавала ни звука.

— Но это ещё не всё, — сказала она вдруг, переворачивая страницу. — Здесь есть приложение. Какие-то условия. Если он разведётся раньше пяти лет, то теряет всё. Если… — она замолчала.

— Что? Что там?

— Если он сможет доказать, что жена ему изменяла или не выполняла супружеские обязанности, — прошептала Эмили, — то контракт аннулируется, и он всё равно получает деньги.

Мы посмотрели друг на друга. В комнате повисла тяжёлая тишина.

— Он планировал это с самого начала, — сказала я. — Весь брак. Всё это время.

Эмили закрыла папку и прижала её к груди.

— Что мне делать, мама? — спросила она, и голос у неё был как у маленькой девочки. — Что мне делать?

Я обняла её.

— Сначала мы соберём все доказательства. Сфотографируем эти документы. Потом найдём хорошего адвоката. И тогда решим, как действовать.

— Я не хочу его видеть, — прошептала Эмили. — Я не хочу возвращаться в эту спальню.

— Ты не вернёшься, — сказала я твёрдо. — Сегодня ты спишь со мной. А завтра мы найдём выход.

Мы вернулись в мою комнату. Эмили легла на кровать, свернувшись калачиком, как в детстве. Я накрыла её одеялом и села рядом.

— Мама, — прошептала она, — спасибо, что ты приехала. Что ты выучила корейский. Что ты услышала.

— Я всегда буду рядом, — ответила я. — Что бы ни случилось.

Я смотрела на спящую дочь и думала о том, что ждёт нас впереди. Развод. Скандал. Возможно, суд. Но самое главное — Эмили узнает правду. И это было важнее всего.

А где-то в соседней комнате спал человек, который думал, что его тайна в безопасности. Он не знал, что завтра его мир рухнет.

И, честно говоря, я не могла дождаться этого момента.