Свечи и вселенная

— Марин, ты села? — Люда даже не поздоровалась.

— Сижу.

— Ты видела это? «Благодарю вселенную»? Это наш Гена? Гена, который в прошлом году на корпоративе сказал тост «ну, за то, чтобы всё было нормально» и сел под аплодисменты?!

— Видела, Люд.

— А свечи? Он же говорил, что от свечей у него голова болит!

— Люд, я всё видела.

— Марин, а эта Жанна… Ты знаешь, что она моложе его на четырнадцать лет?

— Откуда ты знаешь?

— Я нашла её. У неё открытый профиль. Там всё в этих… ну, в лосинах и на мостике стоит. И ещё у неё в описании «сертифицированный инструктор хатха-йоги и специалист по энергетическим практикам».

Я почему-то представила, как Гена стоит на мостике. Не получилось. Гена с его грыжей и остеохондрозом мог стоять только в очереди в поликлинике.

— Люд, а зачем ты её искала?

— А что, нельзя? Я, может, хочу понять, на что он променял двадцать один год!

— Ну и как, поняла?

— Не поняла. Марин, она в сторис выкладывает, как правильно дышать. Как дышать, Марин! Она объясняет взрослым людям, как дышать! А под видео у неё комментарии «благодарю, Жанночка, вы изменили мою жизнь».

— Может, и изменила.

— Чью? Генину? Марин, он после твоих борщей не мог два часа встать с дивана, а тут энергетические практики!

Я засмеялась. Впервые за неделю по-настоящему, до слёз. Люда помолчала и сказала уже мягче:

— Ну вот, хоть смеёшься. А то я думала, ты там совсем.

— Я не совсем. Я повидло варю.

— Опять?

— Осталось шесть банок.

— Марин, выброси ты эти яблоки!

— Не могу. Они с дачи. Он их привёз.

— И что?

— А то, Люд, что яблоки не виноваты.

Люда вздохнула так, будто это она развелась, а не я.

После разговора я села на кухне и открыла его страницу. Не потому, что хотела, а потому что не могла не открыть. Гена сидел на какой-то подушке, сложив ноги так, что я даже не поняла, где у него колени. Рядом стояла чашка с чем-то травяным. Он смотрел в камеру с выражением лица, которого я не видела никогда — умиротворённым. Вот это было самое обидное, если честно. Не Жанна, не йога, не лосины. А то, что у него теперь было умиротворённое лицо.

За двадцать один год я видела его лицо разным. Усталым, раздражённым, испуганным перед операцией, довольным после хорошего ужина, злым после собрания на работе, виноватым после того, как забыл про годовщину. Но умиротворённым — никогда. Я, выходит, не давала ему умиротворения. А какая-то женщина с мостиком — дала.

Я закрыла ноутбук и пошла варить повидло. Осталось шесть банок, и это было правильно, потому что руки должны были быть заняты.

—

Через две недели Гена позвонил первый раз.

Я как раз вынимала из духовки противень с пирожками — да, я дошла до пирожков, это следующая стадия после повидла. Телефон лежал на столе и вибрировал так, что чуть не упал в раковину. На экране светилось «Гена».

Я смотрела на него секунд десять. Потом сняла.

— Алло.

— Марин, привет. — Голос был обычный, немного виноватый. Не умиротворённый. — Как ты?

— Нормально. Ты что хотел?

— Да я… — он помолчал. — Слушай, у меня вопрос технический. Ты помнишь, где у нас договор на интернет?

— В папке с документами, в нижнем ящике комода. В синей папке.

— Ага. Спасибо.

— Пожалуйста.

— А… — он замялся. — Ты как вообще?

— Я нормально, Гена. Пирожки пеку.

— А. Хорошо.

— Тебе ещё что-то?

— Нет, всё. Спасибо.

Он положил трубку первым. Я постояла с телефоном в руке и поняла, что у меня дрожат пальцы. Не от злости. От чего-то другого, чему я не знала названия. Может быть, от того, что он позвонил спросить про договор, а не сказать что-то важное. Может быть, от того, что за две недели он ни разу не спросил, как я. А теперь спросил, и я сказала «пирожки пеку», и он ответил «хорошо».

Хорошо. Ему было хорошо.

Люда, когда я ей рассказала, сказала:

— Вот увидишь, это только начало. Он ещё вернётся.

— Куда вернётся?

— К тебе. Они всегда возвращаются, когда мыльная опера заканчивается и начинаются бытовые трусы в стирке.

— Люд, какие трусы?

— Марин, йога — это не жизнь. Йога — это позы. А жизнь — это когда у человека температура тридцать восемь, и кто-то ему ставит горчичники. Ты ему двадцать один год ставила горчичники. А Жанна ему что поставит? Свечку?

Я тогда не поверила. И, честно говоря, не хотела, чтобы он возвращался. Я хотела, чтобы он просто исчез из моей жизни вместе со своей вселенной и оставил меня в покое. Но Люда была права в одном: йога — это не жизнь.

—

Месяц прошёл. Настя приезжала на выходные, мы с ней ели пирожки и смотрели сериал. Она осторожно спросила про папу, я так же осторожно ответила, что папа жив, здоров, публикует фотографии с закрытыми глазами. Настя посмотрела его страницу и сказала:

— Мам, мне кажется, у него кризис среднего возраста.

— Насть, у него не кризис. У него Жанна.

— Это одно и то же.

Мы посмеялись, и я подумала, что у меня, в общем-то, неплохая дочь. И неплохая жизнь. Я снова начала спать по ночам, а не под утро. Я записалась в бассейн — не потому, что хотела плавать, а потому что Люда сказала, что там хорошие мужчины. Мужчин я не встретила, зато научилась плавать на спине и перестала думать о Гене каждые пять минут. Теперь думала каждые двадцать.

А потом Гена позвонил второй раз.

Было воскресенье, вечер. Я как раз выходила из бассейна с мокрой головой, в шапке, с сумкой на плече. Телефон зазвонил, и я сняла, даже не посмотрев, кто это.

— Марин, — сказал он, и я сразу поняла, что что-то не так.

Голос у него был не виноватый и не умиротворённый. Голос был растерянный. Так он говорил, когда терял ключи или когда у него в машине что-то начинало стучать.

— Марин, ты можешь говорить?

— Могу. Что случилось?

— Да ничего не случилось. То есть случилось. В общем, — он выдохнул, — я тут думал. Ты не могла бы… это… Я не знаю, как сказать.

— Гена, говори прямо.

— У меня с деньгами проблема, — выпалил он. — Мне не хватает на ипотеку в этом месяце.

Я остановилась посреди улицы. Мокрые волосы прилипли ко лбу, шапка сползла, прохожие обходили меня, как столб.

— То есть?

— Ну, я же ушёл, снимаю квартиру, а ипотека общая, и я не рассчитал. Жанна не работает официально, у неё эти практики — то есть доход есть, но нестабильный. А тут ещё машина сломалась. И я подумал, может, ты можешь пока половину за меня внести? Я потом отдам.

Он замолчал. Я тоже молчала.

— Марин, ты здесь?

— Здесь, — сказала я. — Гена, ты серьёзно?

— Ну а что такого? Квартира общая, ты же сама говорила, что это твоя премия её закрывала. Я же не прошу всю сумму, только половину.

— Ты ушёл к женщине, которая преподаёт йогу, объяснил мне, что наконец стал счастливым, назвал меня соседкой, удалил все наши фотографии, а теперь просишь у меня денег на ипотеку?

— Марин, ну это же не имеет отношения…

— Имеет.

— Марин, ну я же не на развлечения прошу. Это жильё. Твоё жильё, между прочим, тоже.

— Гена, — сказала я медленно, — я плачу свою половину. Как платила. А твою половину ты платишь сам. Потому что ты взрослый мужчина пятидесяти двух лет, который нашёл себя и вселенную и теперь живёт с женщиной, у которой нестабильный доход.

На другом конце провода стало тихо. Потом он сказал, обиженно:

— Я думал, ты поймёшь.

— Я поняла, — сказала я. — Пока, Гена.

И положила трубку. Стояла посреди улицы, с мокрой головой и шапкой набок, и чувствовала, как во мне поднимается что-то такое, чему я не знала названия. Не злость. Не обида. Что-то гораздо более спокойное и гораздо более твёрдое. Я стояла и думала: а ведь я его двадцать один год кормила, лечила, поднимала, закрывала за него ипотеки и делала за него то, чего он сам не умел. И вот он ушёл, и через месяц я должна ему ещё и ипотеку платить, потому что он не рассчитал.

Люда, когда я ей позвонила, сказала только одно слово. Она сказала его тихо и с большим чувством.

— Ну вот.

— Что «ну вот»?

— Я же говорила. Началось.

—

Он позвонил третий раз через два дня. Потом четвёртый. Потом начал писать сообщения — сначала про ипотеку, потом просто так: «Как дела?», «Настя не говорила, когда приедет?», «Я забыл, где у нас фильтры для воды лежат». Я не отвечала на ипотеку, на «как дела» отвечала «нормально», на фильтры — «в шкафу под раковиной». Он писал «спасибо» и через день писал снова.

А ещё через неделю позвонил и сказал:

— Марин, можно я заеду? Заберу кое-что из вещей. И поговорить надо.

— Что забрать?

— Да так. Инструменты. И ещё кое-что.

— Приезжай в субботу, — сказала я. Не потому, что хотела его видеть. А потому, что мне было интересно посмотреть на него. На человека, который нашёл себя и вселенную, а теперь просит денег и ездит за инструментами.

Он приехал в субботу, ровно в одиннадцать. Похудел, это было видно сразу. И выглядел как-то… помято. Не было ни белой льняной рубашки, ни умиротворённого лица. Был обычный Гена в старой куртке, которую я ему купила три года назад, с мешком под глазами и с выражением человека, который не выспался.

— Привет, — сказал он с порога.

— Привет. Проходи.

Он прошёл в коридор и остановился, как будто не знал, куда идти. В своей собственной квартире. Или уже не своей.

— Пахнет пирожками, — сказал он.

— Это с утра. Будешь?

Он посмотрел на меня с такой надеждой, что мне стало почти смешно.

— Можно?

— Проходи на кухню.

Он сел за стол, а я поставила перед ним тарелку. Он ел молча, быстро, как будто месяц не ел нормально. Я сидела напротив и смотрела, как он ест, и думала о том, что двадцать один год назад я вот так же сидела напротив него в общежитии и смотрела, как он ест макароны с кетчупом, и думала, что я самая счастливая. Тогда казалось, что счастье — это вот так вот кормить человека и смотреть, как он ест.

— Как Жанна? — спросила я.

Он перестал жевать.

— Нормально.

— Йога идёт?

— Марин, не начинай.

— Я не начинаю. Я спрашиваю. Ты же говорил, что стал счастливым.

Он положил пирожок и вытер руки салфеткой.

— Я и был счастливым. Первые две недели.

— А потом?

— А потом началось. — Он помолчал. — У неё этих практик — на полставки. Денег мало. Квартира съёмная, дорогая. Она говорит, что надо жить здесь и сейчас, а я думаю о том, чем платить за свет. И она… — он поморщился, — она не готовит. Вообще. Говорит, что еда — это энергия, и надо есть осознанно. Марин, я месяц ел осознанно, у меня живот болит.

Я не засмеялась. Хотя хотела.

— А ещё, — продолжал он, — у неё эти свечи. По всему дому. Я задыхаюсь. Я же говорил тебе, что от свечей у меня голова болит.

— Говорил.

— И вот я думаю… — он поднял на меня глаза, и в них было что-то такое жалкое и одновременно наглое, что я поняла всё, что он скажет, ещё до того, как он открыл рот. — Марин, я, наверное, погорячился. Тогда, в субботу. Я не то чтобы хочу вернуться… но я думаю, может, нам стоит попробовать ещё раз?

Я смотрела на него и молчала. В окне шёл снег, первый в этом году. На плите остывали пирожки. На кухне пахло тестом и яблоками, и этот запах был моим, только моим, и я вдруг поняла, что не хочу его ни с кем делить.

— Гена, — сказала я.

— Да?

— Ты помнишь, как ты уходил? Ты сказал, что я хорошая, но мы стали соседями. Ты сказал, что впервые чувствуешь, что живёшь. Ты сказал, что её зовут Жанна и она преподаёт йогу. Ты сложил рубашки стопочкой. Ты никогда в жизни не складывал рубашки стопочкой, Гена.

— Марин…

— Подожди. — Я подняла руку. — Я тогда ничего не сказала, потому что боялась, что скажу что-то такое, за что мне будет стыдно, а тебе нет. Но теперь я скажу. Ты ушёл не потому, что нашёл себя. Ты ушёл потому, что тебе стало скучно. Скучно со мной, с дочерью, с ипотекой, с горчичниками и борщами. Ты захотел свечей и вселенной. И ты получил свечи и вселенную. А теперь ты хочешь вернуться, потому что вселенная не готовит и не платит за свет. Так вот, Гена: вселенная — это я. Это я двадцать один год готовила и платила за свет. А Жанна — это свечи. Свечи красивые, но от них у тебя болит голова.

Он молчал. Смотрел в тарелку.

— Ты меня не простишь? — спросил он тихо.

— Я тебя прощу, — сказала я. — Рано или поздно. Но я тебя не верну. Потому что я не соседка и не вселенная. Я Марина. И я, представь себе, тоже хочу жить.

Он сидел ещё минут двадцать. Пил чай, который я ему налила, потому что не выгонять же человека без чая. Потом встал, забрал свои инструменты, которые так и лежали в коридоре, и пошёл к двери. На пороге обернулся.

— Марин, а пирожок можно с собой?

Я засмеялась. Взяла пакет, положила четыре пирожка, протянула ему.

— Это последние, Гена. Запомни этот вкус.

Он ушёл. Я закрыла дверь и постояла в коридоре. Потом пошла на кухню, вымыла посуду, вытерла стол и открыла ноутбук. Удалила его страницу из закладок. Потом достала из шкафа синюю папку с документами и нашла договор на интернет. Завтра надо позвонить и переоформить его на себя. И ещё надо позвонить в банк — узнать, как переоформить ипотеку. И ещё надо записаться в бассейн на вторник.

А потом я достала последнюю банку повидла, открыла её и съела ложкой, стоя у окна. Повидло было кисло-сладкое, как и полагается. За окном шёл снег.

Вечером позвонила Настя.

— Мам, папа мне написал. Что он «всё понял» и «хочет всё исправить».

— Ага.

— Мам, а ты что?

— А я, Насть, съела банку повидла.

— Это значит, что всё хорошо?

— Это значит, что всё хорошо.

— Мам, а он вернётся?

Я посмотрела в окно. Снег шёл всё сильнее, засыпая двор, машины, детскую площадку. Где-то там, в другом районе, в съёмной квартире, горели свечи, и человек с больной спиной пытался достать ногой до колена. Мне было его немножко жалко. Но только немножко.

— Не знаю, Насть. Может, и вернётся. Только не ко мне.

— А куда?

— Куда-нибудь. В вселенную.

Настя помолчала и сказала:

— Мам, ты знаешь, что ты классная?

— Знаю, — сказала я. — Наконец-то знаю.

Мы попрощались. Я легла спать и впервые за долгое время заснула сразу, без всяких там «а что если» и «а как он там». Мне снились яблоки. Много-много яблок, и все они были мои.