Распоротое платье
Продолжение истории — часть вторая.
Острие распарывателя вошло под первый стежок. Тонкая нитка, которую Вика сама подбирала в тон — не белая, не кремовая, а цвет «шампань», чтобы исчезала в кружеве, — лопнула с еле слышным щелчком.
— Ты с ума сошла, — выдохнула Регина Аркадьевна.
Геннадий Павлович рванул к подиуму. Ботинки застучали по бетону, он схватил Вику за локоть.
— Отойди от клиентки.
Вика не отступила. Она повела распарывателем вдоль шва — спокойно, как будто делала обычную примерку. Жало шло ровно, не задевая кружево. Стежки расходились один за другим. Шёлковая подкладка, которую она пришивала вручную потайным швом, чтобы нигде не тянуло, начала отделяться от лифа.
— Геннадий Павлович, — сказала она, не поднимая глаз, — отпустите мою руку.
Он не отпустил. Сжал сильнее.
— Ты мне платье испортишь. Я тебя по миру пущу. Ты у меня за него всю жизнь будешь платить.
— Оно и так испорчено, — сказала Вика. — Только вы этого не видите.
Соня стояла не шевелясь. Босая, на бархатном подиуме, руки чуть разведены — как учили на примерках: стой ровно, дыши спокойно. Она смотрела то на Вику, то на побледневшее лицо Геннадия Павловича.
— Что она имеет в виду? — спросила Соня.
Регина Аркадьевна уже поднялась с кресла. Сумочка на ремешке качнулась. Она шагнула к подиуму, и булавки захрустели у неё под туфлями.
— Что она имеет в виду, Геннадий Павлович?
— Ничего она не имеет в виду, — быстро сказал он и наконец выпустил локоть Вики. — У нас тут свои истории, творческие. Нервы.
Вика отступила на полшага от подиума. В руке у неё был распарыватель, в другой — отвёрнутый край подкладки. Она подняла глаза на Соню.
— Соня, я вам сейчас покажу, — сказала она тихо. — Только вы не пугайтесь и не думайте, что я вас хочу расстроить. У меня и в мыслях этого не было.
— Вика! — рявкнул Геннадий Павлович.
— Помолчите, пожалуйста, — сказала Регина Аркадьевна.
Она сказала это не громко и не тихо. Просто сказала. И Геннадий Павлович замолчал.
Вика развела края подкладки. Под ней, на изнанке лифа, у самого бока, был второй слой ткани — грубый, серый, не тот, что снаружи. И на нём — следы старой строчки. Мелкие проколы от иглы, которые никогда не разгладятся полностью.
— Вот это, — сказала Вика и провела пальцем по серому слою, — подкладка от другого платья. Поношенного. Тут когда-то был лиф с глубоким вырезом, а вырез зашили. Смотрите: вот след от чашки, вот тут была косточка, её выпороли. Кружево итальянское, я не спорю. Кружево настоящее. А вот всё, что под ним, — Вика обвела рукой лиф, — это работа. Наша работа. Моя работа. Шесть вечеров я не пуговицы пришивала, а перебирала готовое платье, потому что его привезли не в размер и не по фигуре.
Соня опустила глаза на свой лиф. Посмотрела на бок. Ничего не увидела — снаружи всё было ровно и красиво.
— Я не понимаю, — сказала она.
— Понимаете, — ответила Вика. — Просто пока не хотите. Я вам сейчас всё покажу по порядку. Идёмте.
Она подняла с бетона игольницу. Булавки, которые рассыпались, она не стала собирать — только свою игольницу, на резинке, надела обратно на запястье. Резинка была растянута, но держалась. Вика подошла к рабочему столу у стены, выдвинула нижний ящик. Там лежал пакет — плотный, из-под мусора, но чистый. Она вытряхнула его содержимое на стол.
Оттуда выпали обрезки. Кусок серого тюля. Полоска кружева, чуть пожелтевшая по краю. Моток ниток цвета «шампань» — того самого.
— Вот, — сказала Вика и разложила обрезки рядом. — Это всё, что я отрезала от вашего платья. Ни одного целого метра не выбросила. И ещё вот.
Она достала из кармана фартука свёрнутый лист. Тот самый. Билет. Она расправила его на столе, пригладила ладонью.
— Краков — Милан, двенадцатое августа, — прочитала она вслух. — Рейс вечерний, прибытие в двадцать два сорок. А вот здесь, — она перевернула лист, — посадочный талон. Только он не на двенадцатое. Он на четырнадцатое. И не Краков — Милан. А Краков — Варшава. Пересадка, потом Варшава — Милан. Прибытие в Милан — пятнадцатое августа, девять утра.
В подвале стало очень тихо. Даже капля в ведре не падала.
— Что это значит? — спросила Регина Аркадьевна.
— Это значит, — сказала Вика, — что в Милан Геннадий Павлович прилетел не двенадцатого, а пятнадцатого. На примерку он не успевал. Он там был две ночи. И не в доме моды.
Она замолчала. Посмотрела на Геннадия Павловича. Тот стоял у подиума, руки в карманах, лицо каменное. Только шея покраснела — пятнами, до воротничка.
— Я не хотела это находить, — сказала Вика. — Мне велели распечатать билет, я распечатала. А читать не велели. Но там было написано.
— Это клевета, — сказал Геннадий Павлович. Голос у него сел. — Я был на примерке. Я заказывал кружево. Я тебе за это платил.
— Вы мне не платили, — сказала Вика. — Вы мне обещали тысячу двести гривен. И не заплатили ни разу за четыре года, если считать по-честному. А кружево… — Она взяла со стола полоску. — Кружево вы купили не в Милане. Вы его купили на оптовом складе на Окружной. Я эту партию знаю. Я с ней работала до того, как пришла сюда. Она идёт метражом, вот эти цветочки с четырьмя лепестками — их штампуют, а не плетут. Настоящее итальянское кружево ручной работы не бывает таким ровным и не пахнет уксусом.
Она поднесла полоску к лицу и вдохнула.
— Пахнет, — сказала она и протянула Соне.
Соня не взяла. Она стояла на подиуме, опустив руки. Плечи у неё стали какими-то узкими — как у девочки, а не у невесты.
Регина Аркадьевна подошла к столу. Взяла полоску сама. Понюхала. Посмотрела на свет. Потом на Геннадия Павловича.
— Геннадий Павлович, — сказала она очень спокойно, — сколько стоит это платье на самом деле?
Он молчал.
— Три тысячи двести евро, — сказала Регина Аркадьевна. — Это я заплатила. Вот здесь, в этом подвале, из рук в руки, наличными, потому что вы «не хотите светить такие суммы». Так?
Он кивнул. Еле-еле.
— А сколько из этих трёх двухсот — кружево?
Он молчал.
— Геннадий Павлович, я вас не в суд веду. Я вас спрашиваю как человек человека.
— Четыреста, — сказал он. — Четыреста евро кружево. И подкладка. И нитки.
Регина Аркадьевна закрыла глаза. Открыла.
— А остальное?
— Работа, — сказал он. — Работа, аренда, налоги, дорога. Дорога дорогая.
— Дорога, — повторила Регина Аркадьевна и посмотрела на лист с билетом.
— Я не поехал на примерку, — сказал Геннадий Павлович. — Я не мог. Я… у меня были дела.
— Какие дела?
Он не ответил.
Тогда заговорила Вика. Тихо, глядя в стол.
— Он ездил не в Милан. Он ездил в Краков. Там у него… там у него другая женщина. Я знаю, потому что он мне звонил оттуда и просил никому не говорить. И ещё потому, что он оттуда привёз платье — но не кружево, а вот эту серую подкладку. Он купил готовое платье на рынке в Кракове. Дешёвое. А кружево он купил здесь. И привёз сюда, в подвал, и сказал: «Шей».
— Замолчи, — сказал Геннадий Павлович.
— Я четыре года молчала, — сказала Вика. — Я вам шесть вечеров подряд обтягивала пуговки. У меня колени не разгибаются. Я вам перешивала это платье с нуля. Вы сказали: «Клиентка своя, шей по-тихому». Я и шила по-тихому. А теперь вы мою игольницу на пол и — «собирай, ты тут для этого».
Она замолчала. Взяла распарыватель и положила его на стол рядом с обрезками.
Фёдор всё ещё стоял на лестнице с коробками. Он не спустился ни на ступеньку. Коробки он держал так, как будто они его заслоняли.
— Фёдор, — сказала Вика, не оборачиваясь. — Ты слышал?
— Слышал.
— Что ты скажешь?
Он помолчал. Переступил с ноги на ногу.
— Вик, ну это… не наше дело. Мы тут работаем. У людей свои дела.
Вика медленно повернулась к нему. Впервые за весь вечер она посмотрела на мужа прямо.
— Ты его возишь. Ты знал, куда он ездит. Ты мне говорил, что он в Милане.
Фёдор опустил коробки на ступеньку. Одна качнулась и чуть не упала — он её подхватил.
— Он мне платит, — сказал Фёдор. — Нам обоим платит. Не надо, Вик.
— Он нам не платит, — сказала Вика. — Он нам обещает. Два года обещает. Ты за руль садишься в шесть утра и приезжаешь в полночь, а он тебе — «в конце месяца, Федя, не суетись». А в конце месяца — «в следующем».
Фёдор посмотрел на Геннадия Павловича. Тот стоял, глядя в пол.
— Это правда? — спросил Фёдор.
Геннадий Павлович не ответил.
Соня сошла с подиума. Босиком, по бетону — там, где рассыпаны булавки. Вика дёрнулась было предупредить, но Соня шла так, как будто ничего не чувствовала. Остановилась перед Геннадием Павловичем.
— Вы сказали, — проговорила она, — что это Милан. Дом моды. Ручная работа.
Он поднял на неё глаза.
— Соня, я…
— Я в этом платье завтра должна венчаться, — сказала она. — Мне его надевать в церковь. Вы понимаете, что это значит?
Она замолчала. Потом посмотрела на Вику.
— А вы… вы правда всё это сами перешили?
— Правда.
— За сколько?
— Шесть вечеров. И четыре года до этого.
Соня отвернулась. Подошла к зеркалу во всю стену. Посмотрела на себя. Платье снаружи было красивое. Очень красивое. Кружево от горла до запястий, спина на пуговках, подол в три слоя. Она повернулась боком, потом спиной. Долго смотрела на пуговки.
— Они настоящие? — спросила она.
— Настоящие, — сказала Вика. — Я их обтягивала.
— А шов здесь? — Соня показала на бок.
— Здесь я распорола. Одну минуту назад.
Соня кивнула. Потом расстегнула первую пуговку на спине. Потом вторую.
— Что вы делаете? — спросил Геннадий Павлович.
— Снимаю, — сказала Соня.
Она расстегнула все тридцать две. Платье сползло с плеч и мягко легло на пол — вокруг её босых ног, как лужа. Соня осталась в белье и в чулках на подвязках. Никого не стесняясь. Взяла платье за плечи, подняла и положила на стол перед Викой.
— Я его не надену, — сказала она. — Ни завтра, ни вообще.
Регина Аркадьевна подошла к ней. Сняла с себя пиджак — тонкий, серый, дорогой — и накинула невестке на плечи. Соня не отстранилась.
— Геннадий Павлович, — сказала Регина Аркадьевна, — я вам сейчас скажу одну вещь, и вы её выслушаете. Три тысячи двести евро вы вернёте. Не завтра, а сейчас. У меня в сумке ровно столько, я привезла остаток. Вот.
Она открыла сумочку и достала пачку. Положила на стол. Рядом с обрезками и распарывателем.
— Здесь всё, до последней купюры. Пересчитайте.
Геннадий Павлович смотрел на пачку.
— Регина Аркадьевна, я не могу…
— Считайте.
Он не двинулся. Тогда Регина Аркадьевна взяла его за руку — за ту самую, которой он сжимал локоть Вики, — и вложила пачку ему в ладонь. Он держал её, как горячую.
— Теперь слушайте дальше, — сказала Регина Аркадьевна. — Завтра свадьба. Платья нет. Вы его испортили.
— Оно не испорчено, — сказала Вика. — Я распорола один шов. Я его зашью за час. Никто не увидит. Оно хорошее. Оно правда хорошее — не потому, что итальянское, а потому что я его шесть вечеров делала. Если Соня захочет — я его зашью, и оно будет как новое.
Соня обернулась.
— А вы можете сделать так, чтобы оно было честное?
— Как это?
— Чтобы я знала, что оно не враньё. Что оно не «Милан, дом моды». Что оно ваше. Чтобы можно было сказать: это мне сшила женщина, которая тут стояла на коленях четыре года.
Вика помолчала.
— Можно, — сказала она. — Я вышью вам на подоле одну метку. Маленькую. Узор — как у вас на рукавах. И букву. Вашу. Никто не увидит, кроме вас. И меня.
Соня долго смотрела на неё. Потом кивнула.
— Зашейте, — сказала она.
Геннадий Павлович всё ещё стоял с пачкой в руке. Никто на него больше не смотрел. Фёдор спустился наконец с лестницы — без коробок — и встал у стены, руки в карманах, глядя в сторону.
Вика села на табурет у стола, взяла иголку. Нитку цвета «шампань». Вдела. Придвинула платье к себе и склонилась над швом. Под потолком заурчала труба. В ведро упала капля. Потом ещё одна.
