Раньше вашей семьи

Часть вторая

Рука моей матери застыла в воздухе. Пальцы — длинные, ухоженные, с идеальным маникюром цвета слоновой кости — были всего в нескольких сантиметрах от ключа. Я видел, как дрожит её кисть. Эвелин Уэверли не дрожала никогда. Даже когда отец умер — а он умер внезапно, в больнице, куда его привезли с инфарктом, — она стояла в коридоре с прямой спиной и сухими глазами, и только позже, гораздо позже, я услышал, как она плачет в своей комнате. Но тогда, в ту ночь, она не дрожала.

Сейчас дрожала.

— Грант, — сказала она, и голос её был почти спокойным, почти прежним, — отдай мне ключ.

Я не двинулся с места.

— Откуда ты знаешь, что это за ключ?

— Отдай мне ключ, — повторила она. — Ты не понимаешь, что держишь в руках.

— Именно поэтому я хочу понять.

Джун Харпер уже стояла у двери палаты, прижав ладонь к металлической поверхности, будто пыталась почувствовать через неё что-то, чего не могли почувствовать мы. Её лицо было бледным, но спокойным — спокойствием человека, который давно решил, на чьей он стороне.

— Миссис Уэверли, — сказала она, не оборачиваясь, — вы не должны быть здесь. Мара просила, чтобы её не беспокоили.

Мать медленно повернула голову. В её взгляде было что-то, чего я никогда раньше не видел: не гнев, не высокомерие, а страх. Настоящий, животный страх.

— Джун, — произнесла она, и в этом имени было столько всего — угроза, просьба, узнавание, — что я понял: они знакомы. Давно. Ближе, чем мне казалось.

— Вы знаете друг друга? — спросил я.

Ни одна из них не ответила.

— Грант, — мать сделала шаг ко мне, — послушай меня. Мара тебя обманывала. Она обманывала всех нас. Этот ключ — часть её схемы. Она хочет, чтобы ты открыл то, что не должен открывать. Она хочет, чтобы ты поверил ей, а не мне.

— Тогда почему ты боишься?

Она замолчала. На мгновение её лицо потеряло привычное выражение — то самое, которое она носила как маску все эти годы, — и стало старым. Усталым. Испуганным.

— Потому что я знаю, что там, — тихо сказала она. — И знаю, что это сделает с тобой.

Я посмотрел на ключ в своей руке. Маленький, потемневший от времени, с расколотой деревянной бусиной на кольце. Он был тёплым — от моей ладони, не от чего-то ещё. Но мне казалось, что он живой. Что он ждал этого момента так же долго, как и я.

— Что там? — спросил я.

Мать не ответила. Вместо неё ответила Джун.

— Ваш отец, — сказала она тихо. — Ваш отец оставил вам кое-что. Не только компанию. Не только дом. Он оставил вам правду о том, как всё это было создано. И о том, кто на самом деле стоит за обвинениями против Мары.

Стены коридора будто сдвинулись. Я прислонился спиной к холодной стене, чтобы не упасть.

— Отец умер три года назад, — сказал я.

— Умер, — согласилась Джун. — Но перед смертью он кое-что сделал. Он открыл траст на имя Мары. За месяц до того, как вы поженились. Он знал, что вы будете вместе, и хотел защитить её. От вашей семьи. От вашей матери.

Я повернулся к Эвелин. Она стояла неподвижно, и в её глазах было что-то, чего я не мог прочитать. Что-то среднее между яростью и отчаянием.

— Это правда? — спросил я.

— Твой отец был болен, — сказала она, и голос её был ровным, слишком ровным. — В последние месяцы он плохо соображал. Он подписывал бумаги, которые не читал. Он доверял не тем людям.

— Он доверял Маре, — сказал я.

— Он доверял женщине, которую почти не знал.

— Он знал её лучше, чем ты думаешь.

Джун отошла от двери. В её руке появился телефон — старый, кнопочный, какие уже почти не выпускают. Она нажала несколько кнопок и поднесла трубку к уху.

— Мне нужно позвонить, — сказала она. — Грант, не открывайте траст без юриста. Не открывайте его один.

— Куда вы звоните?

— Человеку, который знал вашего отца лучше, чем кто-либо. Он ждал этого звонка три года.

Мать сделала ещё один шаг ко мне. Теперь между нами было меньше метра.

— Грант, — сказала она, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала настоящая мольба, — если ты откроешь этот траст, ты разрушишь всё. Всё, что твой отец строил. Всё, что я защищала. Всё, ради чего мы жили.

— Или я наконец узнаю правду.

— Правда не всегда делает людей счастливыми.

— А ложь?

Она не ответила.

В этот момент дверь палаты четыреста восемнадцать открылась. Медсестра в голубом халате, молодая, с усталыми глазами, вышла в коридор и тихо прикрыла за собой дверь.

— Миссис Уэверли? — спросила она, глядя на Джун.

— Да?

— Она просыпается. Спрашивает вас.

Джун посмотрела на меня. В её взгляде было что-то — предупреждение, просьба, обещание.

— Идите, — сказала она. — Я побуду здесь.

Я шагнул к двери. Мать схватила меня за руку. Её пальцы были холодными и сильными.

— Грант, не ходи туда.

Я посмотрел на её руку на моей руке. На её пальцы, которые держали меня так же крепко, как когда-то в детстве, когда она вела меня через дорогу. Тогда я доверял ей. Тогда я думал, что она знает всё.

— Почему? — спросил я.

— Потому что она тебя не любит. Она никогда тебя не любила. Она использовала тебя, чтобы подобраться к твоему отцу. К его деньгам. К его наследию.

— Тогда почему она рожала от меня?

Мать отпустила мою руку. Медленно, будто ей стоило огромных усилий разжать пальцы.

— Потому что дети — это тоже часть наследства, — сказала она. — Ты не понимаешь? Она всегда знала, что делает. Всегда.

Я смотрел на неё и не узнавал. Женщина в чёрном пальто, с идеальной укладкой, с глазами, полными страха и ярости, была моей матерью. Но говорила она как чужой человек. Как адвокат, который защищает клиента, а не как мать, которая защищает сына.

— Я пойду, — сказал я.

И открыл дверь.

Палата была маленькой и тёмной. Свет горел только над кроватью — слабый, желтоватый, он выхватывал из темноты край одеяла, капельницу, бледную руку на белой простыне. Мара лежала на кровати, откинувшись на подушки. Её лицо было бледным, почти прозрачным, волосы — тёмные, спутанные — разметались по подушке. Она была худее, чем я помнил. Гораздо худее. Семь месяцев назад она была другой — сильной, с прямым взглядом, с улыбкой, которая могла осветить комнату. Сейчас она выглядела так, будто её выжали до последней капли.

Она открыла глаза, когда я подошёл к кровати. Её взгляд был мутным, но узнающим.

— Грант, — прошептала она. Голос был хриплым, сорванным. — Ты пришёл.

Я стоял у кровати и не знал, что сказать. Семь месяцев я ненавидел её. Семь месяцев я убеждал себя, что она предала меня, что она использовала меня, что всё, что было между нами, было ложью. И вот она лежала передо мной — бледная, измученная, с капельницей в руке — и я не мог вспомнить, почему я так в это верил.

— Почему ты не сказала мне? — спросил я. — О детях.

Она закрыла глаза. На мгновение мне показалось, что она не ответит.

— Потому что твоя мать пришла ко мне, — сказала она наконец. — За неделю до того, как ты подписал бумаги. Она сказала, что если я останусь, она уничтожит меня. Уничтожит мою репутацию, мою семью, всё, что у меня есть. Она сказала, что у неё есть доказательства, что я передала документы конкурентам. Что она может отправить меня в тюрьму. Что она сделает так, что ты никогда не захочешь меня видеть.

Я почувствовал, как пол уходит из-под ног. Я опёрся на спинку стула, который стоял рядом с кроватью.

— Она сказала, что если я уйду, — продолжила Мара, и её голос дрожал, — она не тронет детей. Она сказала, что даст им имя. Даст им будущее. А если я останусь, она сделает так, что они вырастут без отца и с матерью-преступницей.

— Ты могла сказать мне.

— Ты бы не поверил. — Она открыла глаза и посмотрела на меня. В её взгляде была не горечь, не обида, а усталость. — Ты бы выбрал её. Ты всегда выбирал её. Она твоя мать. А я была всего лишь женой.

Я хотел сказать, что это неправда. Что я бы поверил. Что я бы выбрал её. Но слова застряли в горле, потому что я знал: она права. Семь месяцев назад я бы выбрал мать. Я бы поверил ей, потому что она всегда была рядом, потому что она была моей семьёй, потому что я не умел сомневаться в ней.

— Почему ты не сказала мне, что беременна?

— Потому что ты бы остался. — Она сказала это тихо, почти шёпотом. — Ты бы остался из-за детей. Не из-за меня. А я не хотела, чтобы ты оставался из жалости.

— Это не жалость.

— Тогда что?

Я не ответил. Я не знал ответа.

Мара медленно подняла руку — ту, в которой не было капельницы, — и коснулась моего запястья. Её пальцы были холодными.

— Ключ у тебя? — спросила она.

— Да.

— Открой его. Но не один. Найди человека по имени Сэмюэл Грейвс. Он был юристом твоего отца. Он знает всё.

— Где его найти?

— Джун знает.

Я посмотрел на её руку на моём запястье. На её пальцы, тонкие и слабые. На её лицо, бледное и измученное. Семь месяцев назад я думал, что ненавижу её. Сейчас я не был уверен, что вообще знаю, что такое ненависть.

— Почему ты вернулась? — спросил я. — Почему не осталась там, где была?

Она улыбнулась. Слабо, едва заметно, но это была улыбка.

— Потому что я устала бегать, — сказала она. — И потому что они заслуживают отца. Даже если он не выберет меня.

В коридоре послышались шаги. Быстрые, тяжёлые. Дверь палаты распахнулась, и на пороге появилась моя мать. За ней стояли двое мужчин в костюмах — те самые, которых я видел на корпоративных встречах, адвокаты, которые всегда были рядом с ней.

— Грант, — сказала она, и голос её был твёрдым, как камень. — Отойди от неё.

Я выпрямился.

— Что ты делаешь?

— То, что должна была сделать много лет назад. — Она повернулась к одному из мужчин. — Забирайте.

Мужчина шагнул вперёд. Я встал между ним и кроватью.

— Не смей.

— Грант, отойди.

— Нет.

Мать посмотрела на меня. В её глазах не было страха. Только холод. Тот самый холод, который я видел в детстве, когда она решала, кого уволить, кого повысить, кого наказать. Холод человека, который никогда не сомневался в своих решениях.

— Ты не понимаешь, — сказала она. — Она опасна. Она разрушит всё, что мы построили. Всё, что твой отец оставил нам.

— Отец оставил это ей, — сказал я. — И мне. А не тебе.

Что-то дрогнуло в её лице. На мгновение — всего на мгновение — я увидел ту, какой она была до того, как стала Эвелин Уэверли, главой компании, женщиной, которую боялись все. Я увидел усталую женщину, которая всю жизнь пыталась удержать то, что не принадлежало ей.

— Грант, — сказала она тихо, почти нежно, — если ты откроешь этот траст, ты потеряешь всё. Компанию. Дом. Наследие. Всё, что я пыталась сохранить для тебя.

— Или я наконец узнаю, что это наследство на самом деле стоит.

Она долго смотрела на меня. Потом опустила глаза.

— Тогда ты сам виноват.

Она повернулась и вышла из палаты. Мужчины в костюмах последовали за ней. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Я стоял в тишине и слушал, как в коридоре стихают шаги. Мара молчала. Только пищал монитор и капала капельница.

— Грант, — прошептала она наконец.

Я обернулся.

— Что?

— Спасибо.

Я посмотрел на ключ в своей руке. На расколотую бусину на кольце. На стёртые зубцы, которые знали больше, чем я.

— Я ещё не открыл его, — сказал я.

— Я знаю. Но ты остался.

Я не ответил. Я подошёл к окну и посмотрел на улицу. Мокрый снег всё ещё бился о стекло. Фонари всё ещё горели. Город спал, не зная, что где-то в маленькой палате родильного отделения решается судьба целой семьи.

Я достал телефон. Нашёл в контактах номер Джун Харпер — она успела записать его, пока я был в палате. Нажал «вызов».

— Джун? Это Грант. Найдите мне Сэмюэла Грейвса.

На другом конце провода была тишина. Потом Джун сказала:

— Я ждала этого звонка три года.

— Где он?

— В офисе на Пятой улице. Он ждёт вас. Но не приезжайте один. И не приезжайте утром.

— Почему?

— Потому что утром ваша мать уже будет там.

Я посмотрел на Мару. Она лежала с закрытыми глазами, и её дыхание было ровным — она спала или делала вид, что спит. Я не знал.

— Тогда я приеду сейчас, — сказал я.

— Я буду ждать вас внизу, — сказала Джун. — И, Грант?

— Да?

— Ключ не открывает сейф. Он открывает дверь. И за этой дверью — не деньги. За ней — правда о том, кто на самом деле убил вашего отца.

Я замер.

— Что?

— Ваш отец не умер от инфаркта. Он умер потому, что кто-то решил, что он должен умереть.

Телефон замолчал. Я стоял с трубкой в руке и смотрел на Мару, на её бледное лицо, на её тонкие пальцы, лежащие поверх одеяла. Она открыла глаза.

— Что она сказала? — спросила она.

Я не ответил. Я посмотрел на ключ, который всё ещё сжимал в руке. На маленький потемневший ключ с расколотой деревянной бусиной.

— Мне нужно идти, — сказал я.

— Грант.

Я обернулся.

— Будь осторожен, — сказала Мара. — Твоя мать не остановится. Она никогда не останавливается.

Я кивнул и вышел из палаты.

В коридоре было пусто. Только Джун ждала меня у лифта, держа в руках два стаканчика с горячим кофе.

— Пойдёмте, — сказала она. — У нас мало времени.

Я взял стаканчик и вошёл в лифт. Двери закрылись. Мы спускались вниз, в темноту, в неизвестность, и я думал о том, что, возможно, вся моя жизнь была построена на лжи. Что, возможно, человек, которого я знал как отца, был кем-то другим. Что, возможно, женщина, которую я знал как мать, была кем-то, кого я никогда не знал.

И что ключ в моей руке — это единственное, что осталось от правды.

Лифт остановился. Двери открылись. Мы вышли в пустой вестибюль, и я впервые за долгое время почувствовал, что делаю что-то правильное.

Даже если это разрушит всё.