По средам у меня теперь рыба

Продолжение

Жанна наконец стянула второй сапог и прошла в кухню, оглядываясь по сторонам так, будто попала в чужую квартиру. Горчичные стены, белые полки, на подоконнике — три горшка с базиликом, который я почему-то решила выращивать именно в апреле.

— А шторы где? — спросила она.

— Стираются.

— В апреле?

— В апреле, — сказала я. — У меня теперь всё по настроению, а не по календарю.

Жанна села на табуретку и сложила руки на столе, как учительница, которая собирается объяснять теорему. Тимур уже сидел за столом и тянул вилку к сковородке.

— Тёть Лид, а дядя Стас теперь где живёт?

— У Илоны, — сказала я.

— У той, которая на праздниках кричит «горько»?

— У той, которая на праздниках кричит «горько».

Тимур кивнул с таким видом, будто всё понял, и положил себе три котлеты. Жанна проводила котлеты глазами, но промолчала.

— Лид, — начала она, когда Тимур ушёл в комнату с тарелкой. — Я не про то, что ты покрасилась. Хотя девять тысяч — это, конечно. Я про то, что ты вообще не думаешь. Ты понимаешь, что он теперь с Илоной будет, а ты одна с кредитом?

— Понимаю.

— И что ты будешь делать?

— Платить.

— Чем?

— Зарплатой, — сказала я. — Я работаю, Жанна. Помнишь?

— Ну работаешь. А жить когда?

Я налила себе чаю и села напротив неё. За окном дворник скрёб асфальт, и звук был такой, будто кто-то очень медленно рвал бумагу.

— Жанна, — сказала я. — Ты за него волнуешься или за меня?

Она отвела глаза.

— Он брат мне вообще-то.

— Вот и волнуйся за него. А я разберусь.

— Разберётся она, — сказала Жанна. — Ты за двадцать три года ни одного решения сама не приняла. Всё Стас, всё Стас. А теперь что?

— А теперь я, — сказала я. — И знаешь, мне нравится. Пока нравится.

Жанна посмотрела на меня долгим взглядом, потом взяла с полки чашку и налила себе чаю без разрешения — так, как делают только свои.

— А он звонит? — спросила она.

— Нет.

— И ты не звонишь?

— Нет.

— А кредит?

— Сама плачу. В марте заплатила, в апреле заплачу.

— Как?

— Взяла две смены в выходные. У нас на работе девочка в декрет ушла, попросили подменить.

Жанна поперхнулась чаем.

— Ты? В выходные? Ты же всегда говорила, что выходные — это святое.

— Это Стас говорил, — сказала я. — А я думала, что если скажу вслух, что хочу отдохнуть, то я плохая жена. Странно, да?

Жанна поставила чашку.

— Лид, — сказала она. — Я тебе вот что скажу. Ты не обижайся. Я его сестра, и я его люблю. Но он всегда был… — Она поискала слово. — Как бы это… Он всегда думал, что мир ему должен. С самого детства. Мама ему всё прощала, потому что он мальчик. А я, значит, должна была уступать, потому что девочка.

Я молчала. Это была первая вещь за последние пять минут, которую Жанна сказала не с раздражением, а с горечью.

— Он и с Илоной так же будет, — сказала она. — Через год она ему надоест, и он придёт. К тебе или к кому-нибудь ещё. Ты только не пускай.

— Не пущу.

— Обещаешь?

— Жанна, — сказала я. — Я мультиварку не отдала бы, если бы знала, что он вернётся. А я не отдала.

Жанна удивлённо подняла бровь.

— Как не отдала?

— А вот так. Он её в чемодан положил, а я потом достала. Пока он ключ с пола не поднял, я её вынула и в шкаф поставила. Он даже не заметил. Ушёл с пустым чемоданом, только рубашки да бритва.

Жанна засмеялась. Сначала недоверчиво, потом по-настоящему, до слёз.

— Господи, Лидка, — сказала она. — А я думала, ты совсем сдалась.

— Я и сдалась, — сказала я. — В феврале. Когда он ушёл, я три дня лежала на диване и смотрела в потолок. Потом встала, пошла в магазин за краской и содрала обои. И знаешь, что я поняла? Мне не его не хватает. Мне не хватает того, что я делала для него.

— То есть?

— Я двадцать три года готовила котлеты по средам, потому что он любил котлеты по средам. А я, оказывается, люблю рыбу. И терпеть не могу котлеты. Я их столько лет ела, что уже забыла, что можно не есть.

Жанна сидела и молчала. Потом сказала тихо:

— Я тоже не люблю котлеты.

— Что?

— Ну, в смысле, я их ем, потому что муж любит. А я бы лучше курицу.

Мы посмотрели друг на друга и засмеялись одновременно.

Тимур выглянул из комнаты.

— Мам, а можно я у тёти Лиды останусь на ночь?

— У тебя же завтра тренировка, — сказала Жанна.

— Тёть Лид, а у тебя есть что-нибудь на завтрак?

— Есть, — сказала я. — И не котлеты.

Жанна вздохнула, но кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Только я тебе не за это ребёнка оставляю, чтобы ты его к рыбе приучала.

— А я и не приучаю, — сказала я. — Я просто не навязываю.

—

—

Стас объявился в середине мая.

Я в этот момент красила вторую стену в коридоре — сдирать обои было легче, чем наклеивать новые, и я решила, что покрашу всё в белый, а горчичную оставлю только на кухне. Волосы я подвязала платком, на полу лежала плёнка, и я как раз подумала, что неплохо бы купить нормальную стремянку, потому что табуретка — это не жизнь.

Звонок в дверь. Я открыла и увидела Стаса.

Он был в той же куртке, что и в феврале, только теперь она выглядела так, будто он в ней спал. Небритый, под глазами мешки, и в руке — пакет из «Пятёрочки».

— Лид, привет, — сказал он.

— Привет.

— Можно войти?

— Нет.

Он посмотрел на пакет.

— Я тут подумал… Может, ты простишь. Я погорячился.

— В феврале?

— Ну да. С Илоной у нас не сложилось. Она, знаешь, оказалась… — Он поморщился. — С ней каждый день праздник, но праздники, они же заканчиваются. А потом оказывается, что она не умеет готовить и не хочет.

— Странно, — сказала я. — А я слышала, что она ведёт праздники профессионально.

— Лид, ну я же серьёзно.

— И я серьёзно.

Он переступил с ноги на ногу.

— Может, чаю? — сказал он. — Я тут купил, твоего любимого. С бергамотом.

— У меня есть чай.

— Лид, ну хватит. Я же вижу, ты ремонт делаешь. Это чтобы меня забыть? Я понимаю. Я всё понимаю. Я вернусь, и мы всё начнём заново. Я даже готов котлеты по средам есть.

Он сказал это и улыбнулся — той самой улыбкой, которая когда-то, двадцать три года назад, показалась мне обаятельной. Теперь я смотрела на неё и думала: вот человек, который уверен, что мир крутится вокруг его котлет.

— Стас, — сказала я. — Ты знаешь, сколько стоит мультиварка?

Он растерялся.

— В смысле?

— Мультиварка, которую ты унёс. Сколько она стоит?

— Ну… Тысяч пять?

— Восемь, — сказала я. — С моей карты. Восемь тысяч. И я её забрала обратно. Она в шкафу.

Стас посмотрел на меня так, будто я сказала что-то на иностранном языке.

— Ты её забрала?

— Забрала.

— Но я же её…

— Ты её положил в чемодан, а я достала. Ты не заметил, потому что не проверял. Ты вообще редко проверяешь, что у тебя в чемодане. Ты уверен, что там рубашки, а там дырка.

Он молчал.

— Стас, — сказала я. — Ты ушёл потому, что тебе было скучно. Я не буду говорить, что мне было не скучно. Мне было не скучно. Мне было удобно. Ты был удобный. Но я тебя любила. А ты меня — нет. Ты любил то, что я для тебя делала.

— Это неправда.

— Правда. Ты ушёл не к Илоне. Ты ушёл от себя. И теперь ты стоишь здесь с пакетом чая и думаешь, что я тебя пущу обратно. А я не пущу.

— Лид…

— Я не злюсь, — сказала я. — Я даже тебе благодарна. Ты ушёл, и я наконец узнала, что я люблю рыбу. И что я умею красить стены. И что я могу заплатить кредит, если возьму две смены. И что мне не нужно ждать пятницы, чтобы почувствовать, что живу.

Стас опустил пакет.

— То есть ты меня не простишь.

— Не в этом дело, — сказала я. — Дело в том, что мне с тобой больше не скучно. Мне с тобой пусто. А это хуже.

Он стоял и смотрел на меня. Потом сказал тихо:

— А котлеты?

— Что котлеты?

— Ты их больше не готовишь?

— По средам? — спросила я. — Нет. По средам у меня теперь рыба. Или ничего. Или что захочу.

Он ушёл. На этот раз он поднял ключ с пола — я видела, как он наклонился, — и положил его на тумбочку. Не в карман, а именно на тумбочку, будто хотел показать, что он не вор.

Пакет с чаем остался стоять у двери. Я его не взяла. Через час вынесла в мусорный контейнер во дворе.

—

Жанна позвонила вечером.

— Он мне звонил, — сказала она. — Говорит, ты его не пустила.

— Не пустила.

— И правильно, — сказала Жанна. И помолчала. — Лид, а ты знаешь, что он у Илоны жил за её счёт? Она мне рассказала. Он ей говорил, что у него временные трудности.

— А она?

— А она его выгнала через месяц. Сказала, что с ним скучно.

Я засмеялась так, что чуть не уронила телефон.

— Скучно?

— Скучно, — подтвердила Жанна. — Он ей всё про футбол рассказывал. А она не любит футбол.

— А я платила за его подписку три года.

— Вот видишь, — сказала Жанна. — Ты была удобная. А Илона неудобная. И он к тебе вернулся, потому что думал, что ты снова будешь удобной.

— А я не буду.

— Не будешь, — согласилась Жанна. — Слушай, а давай в субботу не Тимку ко мне, а мы к тебе? Я курицу сделаю. По-новому. Без котлет.

— Давай.

— И ещё, — сказала она. — Ты не думай, что я тебя осуждала. Я просто боялась. Я думала, если ты одна останешься, то сломаешься. А ты не сломалась.

— Я сломалась, — сказала я. — В феврале. На три дня. А потом собралась.

— Молодец, — сказала Жанна. — Я бы, наверное, не собралась.

—

Ремонт я закончила в июне.

Кухня горчичная, коридор белый, в комнате я поменяла шторы — вместо старых, выцветших, повесила льняные, песочного цвета. Тимур помогал вешать карниз и уронил шуруп в щель между полом и плинтусом, и мы полчаса искали его с фонариком, а потом плюнули и пошли есть мороженое.

Кредит я выплатила в сентябре. Не весь, конечно, — четыреста двадцать тысяч за полгода я не заработала бы, даже с двумя сменами. Но я взяла подработку — шила на заказ шторы и чехлы, и оказалось, что я это умею и что люди готовы за это платить. В сентябре я внесла последний платёж и выдохнула.

Стас больше не приходил. В августе я случайно увидела его в торговом центре — он стоял у витрины спортивного магазина и смотрел на кроссовки. Рядом с ним стояла женщина в красном плаще, что-то говорила и смеялась. Он слушал и кивал. Мне показалось, что ему скучно, но, может быть, мне просто хотелось так думать.

Я не подошла.

В ноябре Тимур спросил:

— Тёть Лид, а ты теперь одна?

— Одна, — сказала я.

— И тебе не скучно?

— Иногда скучно, — сказала я. — Но это не страшно. Скучно — это когда нечего делать. А у меня всегда есть что делать.

— А дядя Стас вернётся?

— Не знаю, — сказала я. — Но если вернётся, я его не пущу.

— Почему?

— Потому что я не дверь, — сказала я. — Я человек. А человек не должен быть дверью, которую открывают и закрывают, когда захочется.

Тимур подумал и сказал:

— А я думал, ты дверь. У тебя же ключ.

Я засмеялась.

— У меня ключ, — сказала я. — И я им пользуюсь. Сама.

—

В декабре я купила себе пальто. Жёлтое. Не такое, как у Илоны, — у Илоны было канареечное, кричащее, с блестящими пуговицами. Моё было горчичное, почти как кухня, тёплое, с большими карманами.

Жанна, когда увидела, сказала:

— Это ты специально?

— Что специально?

— Ну, жёлтое.

— Нет, — сказала я. — Мне просто понравилось.

— А если он увидит?

— Пусть видит.

Жанна покачала головой, но улыбнулась.

— Знаешь, — сказала она. — Я думала, ты после развода будешь в чёрном ходить и плакать.

— Я и ходила, — сказала я. — В феврале. Потом перестала.

— Почему?

— Потому что чёрное мне не идёт, — сказала я. — Мне идёт горчичное.

Жанна засмеялась.

— Ладно, — сказала она. — Тогда давай в субботу курицу. И я тебе про свои дела расскажу. Я, кажется, тоже не люблю котлеты.

— А муж?

— А муж пусть сам готовит, — сказала Жанна. — Я ему сказала: хочешь котлеты — готовь. А я буду курицу. Он сначала обиделся. А потом попробовал мою курицу. И теперь про котлеты не вспоминает.

— Вот видишь, — сказала я.

— Вижу, — сказала Жанна. — Ты меня научила.

— Я тебя не учила.

— Научила, — сказала она. — Тем, что не сломалась. Я смотрела на тебя и думала: а я бы смогла? И поняла, что смогу.

—

В Новый год мы собрались у меня. Жанна с мужем, Тимур, соседка снизу — та, что спрашивала про кафе, — и ещё две девочки с моей работы. Я сделала рыбу, запечённую с лимоном, и салат, который раньше никогда не делала, потому что Стас не любил оливки, а я, оказывается, люблю.

В двенадцать мы вышли во двор с бенгальскими огнями. Тимур зажигал их и махал так, что искры летели на снег и шипели. Жанна держала меня под руку и говорила:

— Лид, а помнишь, ты в феврале лежала на диване?

— Помню.

— А теперь стоишь тут в горчичном пальто.

— А теперь стою.

— Молодец.

Я посмотрела на неё и сказала:

— Знаешь, что я поняла?

— Что?

— Что я не домашняя. Я просто была дома, который был не мой. А теперь у меня свой дом. И в нём можно всё. Даже не готовить котлеты.

Жанна засмеялась и обняла меня.

А я стояла, смотрела на бенгальские огни и думала о том, что впервые за двадцать три года мне не скучно. Мне интересно. Мне интересно, что будет завтра, и в следующем месяце, и весной. И это, пожалуй, самое лучшее, что со мной случилось.

Стас, кстати, в январе прислал сообщение: «С Новым годом, Лид. Ты была права. Насчёт котлет. Я теперь сам готовлю. Получается не очень, но я учусь».

Я прочитала и не ответила. Но не удалила. Пусть висит. Пусть напоминает.

Не ему — мне. О том, что я не дверь. И что ключ у меня. И что я им пользуюсь. Сама.