—
Инга с пронзительным визгом бросилась на Варвару Петровну, но та даже не дрогнула. Старуха перехватила руку любовницы и сжала запястье с такой силой, что кости хрустнули, и Инга завизжала уже от боли.
— А ты, кукла восковая, — процедила Варвара Петровна, отшвырнув её прочь, — не встревай, когда старшие говорят. Не твоего ума дело.
Инга отлетела к стене, потирая багровеющее запястье, и с ужасом таращилась на эту железную старуху. Роман, зажимая нос ладонью, из-под которой сочилась алая струйка, пытался вымолвить хоть слово, но из горла вырывалось лишь мычание.
— Ты… кто ты такая? — выдавил он наконец, глотая солоноватую кровь. — Я сейчас полицию вызову! Это самоуправство!
Варвара Петровна усмехнулась, и в этой усмешке сквозило столько ледяного презрения, что Роман невольно попятился.
— Полицию? Да ради бога, звони, — ответила она спокойно, извлекая из кармана старого пальто связку ключей и сложенный лист бумаги. — А заодно поинтересуйся, почему ты, любезный, уже два года обитаешь в моей квартире без моего ведома и ещё смеешь тут раскомандоваться?
Роман побледнел, и даже кровь на его лице казалась теперь не такой яркой.
— Как… как это «твоей»? — залепетал он. — Я же договор заключал с хозяйкой! Через агентство! Деньги переводил исправно!
— Договор? — Варвара Петровна развернула бумагу и ткнула в неё пальцем. — Вот твой «договор» — липовая бумажка. Риелтор, который тебе её всучил, уже сидит, где положено. А деньги ты слал мошенникам, которые обналичивали их в тот же день. Я, Варвара Петровна Соловьёва, — единственная владелица этой квартиры. И никогда, запомни, никогда я не сдавала её никому, кроме своей племянницы Людмилы.
Людмила, всё это время стоявшая в дверях ванной и прижимавшая ладонь к пылающей щеке, смотрела на тётю с широко распахнутыми глазами. Она ничего не понимала. Два года она жила тут, платила за коммуналку, делала косметический ремонт, бережно восстанавливала старинную лепнину, и ни разу тётя Варя не обмолвилась, что квартира принадлежит ей. Людмила свято верила, что они просто снимают жильё.
— Тётя Варя, — прошептала она, — но я… я не знала…
— Не знала, доченька, — голос Варвары Петровны неожиданно смягчился, стал почти материнским. — Я не хотела тебя смущать. Думала, если ты будешь считать нас обеих квартирантками, тебе легче будет принимать мою помощь. А этот… этот балаганный король, — она кивнула на Романа, всё ещё стоявшего с отвисшей челюстью, — пусть только попробует ещё раз назвать себя хозяином.
Роман попятился к двери, увлекая за собой онемевшую Ингу.
— Ну… ну простое недоразумение, — забормотал он, пытаясь нацепить на лицо свою знаменитую улыбку, которая теперь больше напоминала гримасу боли. — Варвара Петровна, мы люди взрослые, давайте договоримся по-хорошему… Я готов… э-э… компенсировать аренду.
— Компенсировать? — Варвара Петровна сурово скрестила руки на груди. — Ты мне два года должен за коммунальные платежи, которые Людмила платила за себя и за тебя! Ты разбил ей сердце, порвал её вещи, поднял на неё руку на моей территории! И теперь хочешь откупиться?
— Я всё верну! — затараторил Роман. — И деньгами, и чем угодно!
— Убирайся, — тихо, но с такой стальной ноткой произнесла Варвара Петровна, что по спине побежали мурашки. — Убирайся из моей квартиры вместе со своей накрашенной куклой. И чтобы духу твоего здесь больше не было. Если я тебя ещё раз увижу — подам заявление о нападении и причинении телесных повреждений. У меня есть свидетель, — она указала на Людмилу. — И у тебя, — она кивнула на окровавленный нос Романа, — не только моя кровь, но и твоя собственная осталась на рубашке — вещественное доказательство.
Роман схватил Ингу за локоть и рванул к выходу. Инга попыталась что-то выкрикнуть, но он зажал ей рот ладонью.
— Молчи, дура! — прошипел он. — Бежим, пока нас не упекли!
Они вылетели за дверь, и их торопливые шаги затихли в лестничном пролёте. На полу остались разбросанные вещи Людмилы, осколки её разбитого мира и тёмное пятнышко крови на белоснежном паркете.
Людмила застыла посреди комнаты, сжимая кулаки. Слёзы, которые душили её минуту назад, вдруг высохли. Вместо них в груди поднималась странная, незнакомая прежде сила.
— Тётя Варя, — спросила она тихо, — откуда ты узнала? Зачем приехала?
Варвара Петровна подошла, притянула её к себе и погладила по голове, как в детстве.
— Сердце чуяло, милая. Приснилось мне сегодня, что ты горько плачешь. Я и сорвалась в путь. Хорошо, что успела, — она окинула взглядом разгром. — Ничего, Людушка. Мы всё поправим. И этого выскочку мы выбросим из жизни, как сорную траву.
Людмила подняла взгляд на тётю. В глазах её больше не было боли — только ясная решимость.
— Тётя Варя, — твёрдо сказала она, — я хочу начать всё заново. Сама. У меня есть руки, есть талант, есть клиенты. Я справлюсь.
Варвара Петровна улыбнулась.
— Знаю, что справишься. Ты сильная, хоть и тихая. А этот… — она махнула рукой в сторону двери, — пусть катится в свой балаган. Он уже получил свою награду.
—
Прошло три месяца.
Роман сидел в своей холостяцкой каморке на окраине, где сквозняки гуляли так, что даже газету придерживать приходилось. Инга не выдержала и двух недель. Когда выяснилось, что ни миллиона, ни сталинской квартиры и в помине нет, она сбежала к очередному «перспективному» ухажёру, прихватив с собой гардероб Романа и его ноутбук.
Роман остался один. Без гроша, без работы — дурная слава разнеслась по всей тусовке, — без всякой надежды. Его звёздный час погас так же стремительно, как и вспыхнул.
А Людмила по-прежнему сидела в той же квартире у того же окна. Только теперь швейная машинка стрекотала в ритм её новой жизни. Заказов стало втрое больше. Варвара Петровна оформила на неё дарственную, сказав: «Живи, твори, работай. Ты заслужила это».
И Людмила жила. Она шила прекрасные платья, которые делали невест счастливыми. Она перестала ждать любви от недостойных и начала любить себя. Каждый раз, глядя в зеркало, она видела не жертву, а победительницу — ту, что прошла сквозь ад и вышла с чистой совестью.
Иногда по вечерам, глядя на закат в старом окне, она думала: «Победитель получает всё». И улыбалась. Потому что теперь твёрдо знала: настоящий победитель — тот, кто не потерял себя, даже когда у него отняли всё.
Конец.