«Первый раз всегда криво»

Часть вторая

— Девушка, вы по записи? Тут вообще-то люди стоят!

Нина обернулась. Женщина лет шестидесяти, в пуховике, с авоськой, смотрела на неё снизу вверх, но уверенно.

— Я по записи, — сказала Нина. — На одиннадцать двадцать.

— А сейчас одиннадцать сорок. Вы уже прошли?

— Я не прошла. Я стою в очереди на запись к неврологу. Запись на ноябрь.

— На ноябрь? — женщина осеклась. — А сегодня что?

— Сентябрь.

Женщина помолчала, потом сказала уже другим голосом:

— Дочка, ты извини. Я думала, ты так, без очереди.

— Я не без очереди.

— Вижу. Ты бы присела, что ли. Вон, место освободилось.

Нина не села. Она уже привыкла не садиться в поликлиниках: если сядешь, можно просидеть полдня и не заметить, как прошло.

Дома её ждала мать. Точнее, не ждала — просто лежала. Люся за эти годы почти не разговаривала. Иногда мычала, иногда смотрела в потолок, иногда — на Нину, и в этом взгляде было что-то, что Нина не могла расшифровать. Может, вина. Может, просто усталость.

Валентина Петровна умерла на третьем году Люсиной болезни. Тихо, во сне. Нина узнала об этом от соседки, и первое, что она почувствовала, — не горе, а страх. Потому что теперь у неё не осталось никого, кто мог бы сказать: «Криво. Первый раз всегда криво».

Она сшила себе чёрное платье на похороны Валентины Петровны. Села за «Чайку» — та стояла теперь у Нины, Валентина Петровна завещала, — и прострочила. Ровно. Ни одной кривой строчки.

— Ну вот, — сказала она вслух, никому. — Научилась.

После похорон она плакала впервые за много лет. Пятно на щеке налилось, стало тёмным, почти чёрным. Нина посмотрела на себя в зеркало и впервые подумала: а ведь я его ненавижу. Не ненавидела — а ненавижу. Прямо сейчас.

Ей было тридцать три. Мать болела шестнадцать лет. Нина не работала — вернее, работала на дому: шила. Сначала для соседей, потом для соседей соседей, потом пошли заказы через знакомых. Она шила ночные рубашки, халаты, потом — платья, потом — пальто. К тридцати трём у неё была своя клиентура: женщины, которым не подходили магазинные размеры, женщины, которым нужно было скрыть то одно, то другое, женщины, которым просто нравилось, когда вещь сидит по фигуре, а не по вешалке.

Платили по-разному. Кто-то деньгами, кто-то продуктами, кто-то «спасибо, Нин, я тебе потом». Нина не напоминала. Она вообще никогда не напоминала. Может, поэтому и не разбогатела.

Однажды к ней пришла женщина. Молодая, лет двадцати восьми, с коляской в коридоре и с заплаканным лицом.

— Мне надо платье, — сказала она. — Только не обычное. У меня свадьба через три недели. И я беременна. И жених… ну, он не знает, что я беременна. Долго рассказывать.

Нина посмотрела на неё.

— За три недели?

— За три недели.

— Хорошо. Снимайте мерки.

Она сшила ей платье — тёмно-синее, с высоким поясом, с рукавом три четверти. Когда женщина надела его, она заплакала.

— Что? — испугалась Нина. — Криво? Жмёт?

— Нет. Идеально. Просто… — женщина посмотрела на неё в зеркало. — Вы понимаете, что вы делаете?

— Шью, — сказала Нина.

— Нет. Вы делаете так, чтобы человек себя не ненавидел. Хотя бы на один вечер.

Нина промолчала. Она тогда ещё не знала, что это и будет её профессией. Не шитьё. А вот это.

Мать умерла весной. Врач сказал: «Ну, вы понимаете, шестнадцать лет… организм устал». Нина кивнула. Она тоже устала. Но когда всё закончилось, она вдруг обнаружила, что не знает, что делать с тишиной.

Шестнадцать лет она вставала в шесть. В первое утро после похорон она проснулась в шесть, полежала, посмотрела в потолок и поняла: всё. Не надо переворачивать. Не надо капельницу. Не надо в поликлинику за рецептом.

Она встала, умылась, посмотрела на себя в зеркало. Пятно было на месте. Тёмно-вишнёвое, на пол-щеки, на висок. Она смотрела на него долго, потом сказала:

— Ну здравствуй.

И пошла завтракать.

Через месяц она записалась к дерматологу. Просто так, для интереса. Врач — молодой, лет тридцати, с усталыми глазами — посмотрел, покивал.

— Гемангиома. Большая. Вы её не лечили?

— В девяносто восьмом предлагали лазер. Не было денег.

— В девяносто восьмом. — Он помолчал. — Сейчас, конечно, другие технологии. Можно попробовать. Но, честно скажу, полностью не уберём. Процентов на шестьдесят. И это будет не один раз.

— Сколько?

Он назвал сумму. Нина посчитала в уме. Она шила, получала, откладывала — понемногу, годами. Вышло — половина.

— Я подумаю, — сказала она.

— Подумайте. Только не тяните. С возрастом сложнее.

Нина вышла на улицу. Было тепло, тополя цвели, кто-то во дворе играл на гитаре. Она шла и думала: а зачем? Зачем убирать? Чтобы что? Чтобы на неё смотрели не три секунды, а пять? Чтобы кто-то сказал: «А, ну нормальная»? Она прожила с этим пятном тридцать три года. Оно было частью её лица. Частью её жизни. Частью её.

Дома она села за «Чайку» и начала шить. Просто так, без заказа. Села и сшила платье — тёмно-вишнёвое, почти в цвет пятна. С открытым плечом, с асимметричным вырезом. И когда закончила, надела его и посмотрела в зеркало.

Пятно не исчезло. Но оно перестало быть отдельным. Теперь оно было частью композиции.

— Ну вот, — сказала она вслух. — Первый раз всегда криво.

Через полгода она открыла свою мастерскую. Не ателье — мастерскую. На первом этаже пятиэтажки, в бывшем помещении ЖЭКа, с окном во двор. Написала на листе бумаги: «Шью. Всё. Дорого. Записываться заранее».

Первая клиентка пришла через три дня. Женщина с большим шрамом на шее — после операции. Она хотела воротник, который бы это скрывал. Нина сшила ей блузку со стойкой. Женщина посмотрела в зеркало и сказала:

— Я думала, таких, как я, не бывает.

— Каких?

— Которые не жалеют.

Нина кивнула. Она поняла.

К ней стали ходить. Женщины с рубцами, с ожогами, с асимметрией, с протезами, с телами, которые не влезали в стандартные размеры, с телами, которые влезали, но не нравились. Нина не утешала. Она шила. И в этом было что-то большее, чем утешение.

Однажды к ней пришла девушка. Лет девятнадцати. С пятном на пол-лица — почти как у Нины, только на другой щеке.

— Мне мама сказала, — девушка смотрела в пол. — Что вы… что у вас тоже. Что вы поймёте.

Нина посмотрела на неё.

— Что сшить?

— Я не знаю. Просто… я не могу смотреть в зеркало.

— Это не ко мне. Это к психологу.

— Я была. Не помогает.

— Тогда садись. — Нина показала на стул. — Будем думать.

Они просидели три часа. Нина не говорила ей, что красота внутри. Не говорила, что все люди одинаковые. Она сказала:

— Слушай. Ты сейчас думаешь, что твоё лицо — это проблема. А проблема — это то, что ты смотришь на себя чужими глазами. Ты видишь не себя. Ты видишь то, как на тебя смотрят. Это не одно и то же.

— А как смотреть своими?

— А ты попробуй. Возьми зеркало и посмотри. Не на пятно. На всё. На глаза. На брови. На то, как ты улыбаешься. Пятно — это часть. Не всё.

Девушка ушла. Через неделю вернулась.

— Я сшила себе юбку, — сказала она. — Криво.

— Первый раз всегда криво, — сказала Нина. — Показывай.

Они вместе переделали юбку. Девушка ушла довольная. Через месяц она привела подругу. Через два — записалась на курсы шитья.

Нина смотрела на неё и думала: вот оно. Вот что я делаю. Не шью. Учу смотреть своими глазами.

Ей было тридцать пять. Пятно было на месте. Она так и не пошла на лазер. Не потому что не было денег — деньги были. Просто она поняла: если убрать пятно, она перестанет быть собой. А она только-только начала себе нравиться.

Однажды в мастерскую зашёл мужчина. Лет сорока, в очках, с папкой. Сказал:

— Мне нужен костюм. Необычный.

— Какой?

— Такой, чтобы меня не было видно. Я работаю с людьми. Много людей. Я устал.

Нина посмотрела на него.

— Вы хотите костюм-невидимку?

— Что-то вроде.

— Такого не бывает. Но я могу сшить вам костюм, в котором вам будет удобно. Который будет вашим. Не чужим.

Он согласился. Она сшила ему серый костюм — простой, но с одной деталью: внутренний карман, в который можно было положить что угодно, хоть книгу, хоть телефон, хоть записку. И подкладку — мягкую, почти как одеяло.

— Зачем? — спросил он.

— Чтобы вы чувствовали, что у вас есть место, где можно спрятаться. Даже когда вы на людях.

Он посмотрел на неё. Долго. Потом сказал:

— Вы понимаете.

— Понимаю.

Он стал её клиентом. Потом — другом. Потом — чем-то большим.

Это случилось не сразу. Сначала он приходил за костюмами. Потом — за советом. Потом — просто так, посидеть, попить чаю. Нина не спрашивала, почему он приходит. Он не спрашивал, почему она его не выгоняет.

Однажды он сказал:

— Я хочу вас спросить. Только вы не обижайтесь.

— Спрашивайте.

— Почему вы не убрали пятно? Деньги же есть.

Нина помолчала. Потом сказала:

— Потому что это моё. Я с ним выросла. Оно — часть меня. Если я его уберу, я не буду знать, кто я.

— А кто вы?

— Я — женщина, которая шьёт. Которая помогает людям смотреть на себя. Которая знает, что на лицо смотрят три секунды. А на работу — всю жизнь.

Он кивнул.

— А на меня вы смотрите сколько?

— На вас? — Нина улыбнулась. — На вас я смотрю дольше. Уже полгода.

Он остался. Не сразу, не вдруг, но остался. Они жили вместе — в той же квартире, где Нина выросла. Только теперь там было не тесно. Там было просторно.

Мать умерла, Валентина Петровна умерла, отец исчез, бабушка Тамара не приезжала. Нина осталась одна — и не одна. У неё была мастерская, были клиентки, были девушки, которые приходили с пятнами, шрамами, рубцами и уходили с юбками, платьями, костюмами. У неё был мужчина, который смотрел на неё дольше трёх секунд. У неё было пятно на пол-лица, которое она перестала ненавидеть.

Однажды она шла по двору — тому самому, кузьминскому, с тополями и перекопанной песочницей. Навстречу шли мальчишки. Лет десяти.

— Тёть, а чё это у вас на щеке?

Нина остановилась. Посмотрела на него. Улыбнулась.

— Это? Это метка. Чтобы я не забыла, кто я.

— А кто вы?

— Я — Соколова. Я шью. И я никого не боюсь.

Мальчишки переглянулись и побежали дальше. Нина пошла домой. В мастерскую. К «Чайке». К своим рукам — длинным пальцам, узкой кисти, крепкому ногтю.

Первый раз всегда криво. Потом — ровно.

Она открыла дверь, вошла, села за машинку. В окно светило солнце. На столе лежал лоскут ситца. Она заправила нитку, опустила лапку и прострочила линию.

Ровно.