Как кладут инструмент

— Точно этого хочешь? — спросила она в последний раз.

Артём кивнул слишком быстро, как кивают, когда боятся, что передумают. Ксения встала, прошла на кухню, налила себе воды из фильтра — того самого, который сама установила два года назад, потому что Артём всё собирался вызвать мастера. Вода была холодная, жесткая, и это отрезвляло лучше любых слов.

— Ну вот и всё, — сказала она в тишину.

— Ты как-то… странно реагируешь, — сказал он из комнаты.

— А как надо? Истерику с битьём посуды? Могу организовать, но у меня завтра приёмка, и мне нужен голос.

Он не ответил. Ксения вернулась, села в кресло — то самое, где он сидел полчаса назад, — и посмотрела на него снизу вверх. Артём стоял посреди комнаты, держа телефон двумя руками, как держат чужое.

— Ты где жить собираешься? — спросила она деловито.

— У Алисы пока.

— Пока. Хорошее слово. Квартира моя, ты в курсе. Она мне от отца осталась, так что делить нечего.

— Я знаю. Я не претендую.

— Хорошо, что знаешь. Вещи соберёшь за неделю. Я сегодня переночую у матери — тётя Зоя там, нужна поддержка. Завтра вернусь, и чтобы к вечеру твоих носков в моём доме не было. Понял?

— Ксюш…

— Артём. Я не злюсь. Правда. Но я сегодня похоронила дядю Гришу, который мне собирал велосипеды из мусора, и у меня нет ресурса на твои метания. Просто собери вещи и уйди. Тихо. Как взрослый человек.

Он хотел что-то сказать — про то, что она холодная, что в ней никогда не было тепла, что он устал жить с человеком, который разговаривает, как на планёрке. Но посмотрел на её лицо — спокойное, усталое, с тенями под глазами — и промолчал. Собрал сумку. Долго искал зарядку. Ксения сидела и смотрела, как он ходит по квартире, которая была её квартирой, и трогает её вещи, и оставляет следы на её половицах.

Когда дверь закрылась, она сидела ещё минуты три. Потом встала, открыла окно, проветрила комнату — пахло его одеколоном, который она не выносила последние два года, но терпела, потому что «мужчине нравится». Достала из шкафа чистое белье, застелила постель, приняла душ. Долго стояла под горячей водой. Не плакала. Потом легла и уснула — впервые за месяц — глубоко и без снов.

—

Утром она проснулась в семь, как обычно. Сварила кофе, надела рабочий костюм — тёмно-серый, строгий, тот, в котором чувствовала себя в броне, — и поехала в офис. В метро было людно, кто-то толкнул её локтем, она не заметила.

В офисе пахло бумагой и принтером. Секретарша, молоденькая Леночка, подняла глаза и сразу поняла: что-то случилось.

— Ксения Андреевна, вам чай?

— Кофе. Двойной.

Она села за стол, открыла ноутбук. Красное поле «не соответствует требованиям безопасности» всё ещё висело на мониторе. Ксения уставилась на него и вдруг — впервые за двое суток — почувствовала, что задыхается.

Колесо обозрения в Заречье. Подшипник. Она его знала, видела три недели назад, сказала подрядчику: меняйте, я не подпишу. Подрядчик кивал, говорил «сделаем». Не сделал. И где-то там, в Заречье, крутится колесо, и в кабинке сидит ребёнок, и подшипник гудит, как гудит всё ненадёжное, прежде чем сломаться.

Она закрыла глаза. Дядя Гриша умер в шесть утра. Артём подал заявление на развод в девять вечера. Подшипник ждёт.

Всё это было в ней одновременно, и ни одно не перевешивало. Просто лежало рядом. Как инструменты на столе.

Она позвонила подрядчику. Голос был ровный, как всегда.

— Владимир Ильич, доброе утро. Колесо в Заречье. Подшипник.

— Ксения Андреевна, ну мы же договорились…

— Вы со мной не договорились. Вы мне кивнули. Это разные вещи. Сегодня до обеда либо подшипник заменён, либо я закрываю объект. И тогда ваша компания не получит ни рубля, а я напишу представление в прокуратуру. У вас четыре часа.

Она положила трубку так же ровно, как вчера. Леночка принесла кофе, поставила и убежала.

Ксения отпила. Горько. Хорошо.

Вечером она поехала к матери. Людмила Петровна сидела на кухне с тётей Зоей, обе пили чай и молчали. На столе лежала фотография дяди Гриши — молодой, в кепке, с удочкой.

— Ксюша, — сказала мать, — ты чего такая бледная?

— Устала. Как вы тут?

— Держимся. Зоя документы собирает. Похороны в четверг.

Ксения села, налила себе чаю. Тётя Зоя смотрела на неё внимательно.

— Ксюш, а Артём где?

Ксения помолчала. Потом сказала — просто, без драмы:

— Ушёл. Разводимся.

Мать ахнула. Тётя Зоя — нет. Она долго смотрела на Ксению, потом кивнула.

— Давно пора.

— Зоя! — возмутилась мать.

— А что, Люда? Ты его видела вообще? Он же как мебель. Сидит, ничего не делает, ещё и недовольный. Ксюша его в люди вытащила, а он…

— Не надо, — сказала Ксения. — Он не мебель. Он просто устал. И я устала. Бывает.

Мать заплакала — тихо, в платок. Тётя Зоя налила ей воды. Ксения смотрела на фотографию дяди Гриши и думала: а ведь он тоже однажды ушёл от тёти Зои. Молодым. Потом вернулся. Никто никогда не спрашивал, что там было, между этими двумя уходами и возвращениями. Может, ничего. Может, целая жизнь.

— Мам, — сказала она тихо. — Всё нормально. Правда.

— Ты сильная, Ксюш. Слишком сильная. Я всегда боялась, что тебе от этого будет тяжело.

— Не тяжело. Просто одиноко иногда. Но это проходит.

Она осталась ночевать у матери. Лежала на диване, смотрела в потолок. За стеной мать и тётя Зоя тихо переговаривались, и это убаюкивало — живой звук, живой дом, живые люди. Она подумала о дяде Грише, о его руках, о велосипеде. И вдруг поняла, что впервые за сегодняшний день хочет плакать. И разрешила себе. Немного. Пока никто не видит.

—

Через неделю Артём прислал сообщение: «Забрал вещи. Ключи оставил на столе». Ксения пришла домой, проверила — ключи были на столе, в квартире стало просторнее и чище. Она прошла по комнатам, открыла шкафы. Его полка — пустая. Его кружка — на месте, он её забыл. Ксения взяла кружку и выбросила в мусор.

Потом села и заплакала — коротко, зло, вытирая слёзы рукавом. И перестала.

В пятницу в офисе позвонили из Заречья. Подшипник заменили. Колесо работает. Ксения подписала акт, отправила в архив, налила себе чаю и села писать годовой отчёт. Работа шла. Это было единственное, что шло.

—

Прошёл месяц. В июле Ксения взяла три дня отпуска — не потому, что хотела, а потому, что отдел кадров настаивал. Поехала к морю, одна. Сидела на пляже, смотрела на воду, ела черешню из пакета. На третий день поняла, что впервые за много лет у неё в голове тихо. Не пусто — тихо. Как в лесу после дождя.

Вернулась в город загорелая, спокойная. За время отсутствия накопились письма, звонки, дела. Она разгребла всё за два дня.

В августе пришло уведомление: брак расторгнут. Ксения прочитала, поставила галочку в ежедневнике — том самом, где прорвала страницу в мае, — и пошла на приёмку канатной дороги. Приёмка прошла гладко. Она вернулась домой, поужинала, посмотрела фильм. Уснула легко.

—

В сентябре, в субботу, она зашла в магазин за продуктами. У кассы стояла женщина с маленьким ребёнком — мальчик лет пяти капризничал, тянул конфету с полки. Женщина устало отбирала конфету, что-то говорила, гладила его по голове.

Ксения стояла за ней и вдруг узнала профиль. Алиса. Она никогда не видела её, но почему-то сразу поняла.

Алиса обернулась — случайно, на движение, — и посмотрела на Ксению. Пару секунд ничего. Потом в глазах мелькнуло — узнала. По фотографиям, может быть, по разговорам.

Ксения кивнула — коротко, вежливо, как кивают незнакомым.

Алиса ответила — растерянно, чуть виновато. Ребёнок тянул её за руку. Она отвернулась и пошла к выходу.

Ксения стояла в очереди и думала: вот она, та, с которой он хочет просыпаться. Молодая, уставшая, с ребёнком. С ребёнком. Ксения об этом не знала — Артём не сказал. Значит, ребёнок не его. Или его. Неважно. Важно, что у него теперь другая жизнь, где есть конфеты, капризы, усталые женщины и, может быть, счастье.

Она расплатилась, вышла. На улице было холодно, пахло осенью. Она пошла домой пешком — просто так. Думала о дяде Грише. О том, как он сказал однажды, когда она была маленькая: «Ксюха, если что-то сломалось — не обязательно чинить. Иногда проще выбросить и купить новое. Главное — знать, что тебе на самом деле нужно».

Тогда она не поняла. Теперь поняла.

—

Зимой Ксения получила повышение — стала начальником управления. Ей дали отдельный кабинет с окном и секретаршу, которая уже не бегала за кофе, а сидела с папками. Работы стало больше, денег тоже. Она купила новую машину, съездила в отпуск в горы. Научилась кататься на сноуборде — плохо, но с удовольствием.

Мать звонила раз в неделю. Тётя Зоя приезжала иногда — привозила варенье и сплетни из посёлка. Ксения слушала, улыбалась.

В марте, на годовщину смерти дяди Гриши, они поехали на кладбище втроём — Ксения, мать и тётя Зоя. Положили цветы, постояли. Тётя Зоя вытерла слёзы и сказала:

— Он бы гордился тобой, Ксюш.

— Думаешь?

— Знаю. Он всегда говорил: эта девчонка далеко пойдёт. Главное, чтобы не одна.

Ксения промолчала. Она была одна — и не одна. У неё была мать, тётя Зоя, работа, город, машина, сноуборд, кофе по утрам и тишина в голове. Это была не полнота, но и не пустота. Что-то посередине. И это что-то её устраивало.

Летом она случайно наткнулась на Артёма. В кафе, у окна, он сидел с Алисой и тем самым мальчиком. Мальчик ел мороженое, пачкал стол, Алиса вытирала салфеткой. Артём смотрел на них и улыбался — так, как улыбаются, когда всё наконец на своих местах.

Ксения стояла на улице и смотрела сквозь стекло. Мгновение — и она пошла дальше. Не зашла, не поздоровалась, не задержалась. Просто пошла.

Дома она достала ежедневник. Нашла ту страницу, которую прорвала в мае. Посмотрела на зачёркнутую дату. Закрыла ежедневник и убрала в ящик.

Потом села у окна, налила себе вина, включила музыку. За окном шумел город. Где-то далеко, в Заречье, крутилось колесо обозрения — то самое, с новым подшипником. И в этом было что-то правильное.

Она не была счастлива. Она была в порядке. А для человека, который за один год похоронил трёх родных, развёлся и вытащил свой отдел из убытков, это было очень немало.

Телефон завибрировал. Мать.

— Ксюш, ты как?

— Хорошо, мам. Правда хорошо.

— Приедешь в выходные?

— Приеду. Варенье есть?

— Есть. Зоя вчера привезла.

— Тогда точно приеду.

Она положила трубку. Ровно. Как кладут инструмент после работы.

И пошла спать. Завтра будет новый день.