Два талона

Зима в общежитии началась с холода, который не кончался ни днём, ни ночью. Мы спали в пальто, а утром я долго отогревала воду в чугунке, чтобы умыть Олю и Костика. Оля первое время просыпалась и сразу искала глазами дверь. Я поняла, что она ждёт Лиду. Каждый вечер, когда стучали в коридоре, она вздрагивала и оборачивалась.

Костик держался лучше, но и он изменился. Раньше он был шумным, бегал по двору, спорил с мальчишками. Теперь он стал тихим, будто старался занимать меньше места. Он помогал мне носить воду, чинил Олины валенки, укачивал её, когда она плакала. Однажды я услышала, как он говорит ей:

— Не бойся. Я буду тебя охранять.

Мне стало горько. Ему было семь лет, и он говорил как взрослый, потому что взрослых рядом осталось мало.

На работе я сидела за машинкой по двенадцать часов. Шили шинели, телогрейки, мешки. Руки у меня огрубели, пальцы трескались, но я была рада этой работе: пока шила, не думала. А когда не думала, было легче. Вечером я получала паёк, несла его домой и делила на три части. Костик иногда пытался отдать часть Оле, но я запрещала:

— Ешь сам. Ей хватит.

Оля сначала плохо ела. Потом привыкла. Потом перестала спрашивать про маму каждый день и стала спрашивать раз в неделю. Потом — ещё реже. Я не знала, хорошо это или плохо. Я боялась, что она забудет Лиду, и в то же время боялась, что не забудет никогда.

В декабре пришло письмо от тёти Дуси. Оно шло долго, было написано карандашом на серой бумаге. Тётя Дуся писала, что мама умерла тихо, во сне, в начале декабря. Что Лида похоронила её на кладбище за городом, сама выкопала яму, потому что мужчин не было. Что после похорон Лида несколько дней не выходила из дома, а потом стала собираться. Куда — тётя Дуся не знала. В городе оставаться было страшно. Немцы уже были близко.

Я прочитала письмо дважды. Потом сложила его и положила в сумку, во внутренний карман, рядом с Лидиным талоном. Костик спросил:

— Мам, что там?

— Бабушка умерла, — сказала я.

Он опустил голову. Оля не поняла, но заплакала, потому что заплакал он.

Ночью я лежала и смотрела в потолок. Я думала о маме, о её сухих руках, о том, как она говорила: «Не трогайте меня. Детей вывозите». Я думала о Лиде, которая осталась с ней. И о себе. Я думала о том, что если бы тогда сказала правду, всё могло быть иначе. Или не могло. Я не знала. Я уже давно не знала, где кончается вина и начинается просто страх.

Весной 1942 года Оля заболела. Врач сказал — воспаление лёгких. В общежитии было тесно, люди боялись заразиться, и нас переселили в маленькую каморку возле котельной. Там было теплее, но дымно. Оля лежала на моей кровати, маленькая, горячая, и дышала так, будто каждое дыхание давалось ей с трудом. Я сидела рядом и держала её за руку.

— Мама, — говорила она в бреду.

Я не поправляла её. Я говорила:

— Я здесь. Я здесь, Оленька.

Костик стоял в дверях. Он не подходил близко, потому что я запретила. Но и не уходил. Однажды он сказал:

— Мам, если она умрёт, ты мне скажешь?

— Она не умрёт, — ответила я.

— А если?

— Тогда скажу.

Он кивнул и ушёл. Через минуту вернулся с кружкой горячей воды и кусочком сахара, который где-то достал.

Оля выжила. Через две недели жар спал, она начала есть и даже улыбаться. Впервые за долгое время я заплакала. Я вышла на улицу, села на ступеньки и плакала, пока не замёрзла. Потом вернулась в каморку и сказала детям:

— Всё. Будем жить.

В 1943 году пришло извещение о Павле. Мой муж, отец Костика, пропал без вести. Я не знала, что чувствовать. Мы не виделись с начала войны, и его лицо уже стёрлось в памяти. Но Костик был его копией. Когда он смотрел на меня, я видела Павла. Я сказала сыну правду.

— Отец пропал без вести. Это не значит, что он умер. Это значит, что мы не знаем.

Костик выслушал и спросил:

— А когда узнаем?

— Не знаю.

Он больше не спрашивал. Но с того дня он стал носить в кармане маленькую фотографию отца. Я видела, как он иногда достаёт её и смотрит.

О Лиде не было никаких вестей. Я писала в Харьков, тёте Дусе, в районный военкомат, в артель. Ответов не было. В 1944 году я узнала, что тётя Дуся умерла. Написала её соседка: «Дуся скончалась в январе. Похоронили. Лиду не видели с лета сорок второго».

Я не сказала Оле. Она уже ходила в школу, у неё были подруги, она называла меня мамой. Иногда она спрашивала:

— А моя мама найдётся?

— Найдётся, — говорила я.

Костик однажды сказал мне:

— Мам, ты всё время говоришь «найдётся». А если не найдётся?

Я посмотрела на него. Он был уже большой, девятилетний, с серьёзными глазами.

— Тогда я скажу ей правду, — ответила я.

— А какую правду?

Я не ответила. Он не настаивал.

В 1945 году, когда объявили победу, я стояла во дворе завода вместе с другими женщинами. Все плакали, обнимались, кричали. Я тоже плакала. Но я думала не только о Павле. Я думала о Лиде. Где она? Жива ли? И если жива, простит ли меня когда-нибудь?

Летом 1945 года я начала искать её всерьёз. Я пошла в райвоенкомат, потом в справочный стол, потом написала в Международный Красный Крест. Я не знала, как это делается, и мне помогла женщина из заводской конторы, Елена Марковна. Она сказала:

— Пишите всё, что знаете. Фамилию, год рождения, место жительства до войны, особые приметы.

Я написала. Фамилия у нас была Ковалёвы. Лидия Сергеевна Ковалёва, родилась в 1912 году, жила в Харькове. Дочь Ольга Николаевна, 1936 года. Муж Николай — пропал без вести. Мать умерла в декабре 1941-го. В 1942-м, по слухам, могла быть вывезена в Германию.

Ответа не было несколько месяцев. Я уже перестала ждать. Но в феврале 1946 года пришло письмо. Тонкий конверт, чужие марки. Я открыла его руками, которые тряслись.

«Уважаемая Анна Сергеевна! В списках перемещённых лиц значится Ковалёва Лидия Сергеевна, 1912 г. р., уроженка г. Харькова. В настоящее время находится в лагере для перемещённых лиц в американской зоне оккупации Германии. Состояние здоровья удовлетворительное. Просим сообщить дополнительные сведения».

Я села на стул и заплакала. Костик прибежал из школы, увидел меня и испугался:

— Мам, что случилось?

— Она жива, — сказала я. — Лида жива.

Оля услышала это и замерла в дверях.

— Мама? — спросила она.

Я кивнула. Она не бросилась ко мне, не заплакала. Она стояла и смотрела на меня, будто ждала, что я скажу ещё что-то. Я сказала:

— Она жива. Она в Германии. Мы будем писать ей.

— А она приедет? — спросила Оля.

— Приедет, — сказала я. И на этот раз я не лгала.

Я написала Лиде в тот же день. Писала долго, перечёркивала, начинала заново. Я не знала, что сказать. Я написала, что Оля жива, здорова, учится в школе, что Костик вырос, что я работаю, что мы живём в общежитии. Я не написала о талонах. Я не смогла.

Ответ пришёл через два месяца. Лида писала крупно, неровно, будто рука плохо слушалась.

«Аня, здравствуй. Я жива. Оле скажи, что я её люблю. Я не знаю, когда смогу приехать. Здесь говорят, что repatriация будет. Я жду. Как мама?»

Я прочитала это и поняла, что она не знает. Тётя Дуся умерла, но Лида не знала, что мама умерла? Нет, она была с мамой. Она спрашивала не о маме, а о… Я перечитала. «Как мама?» Она спрашивала о маме, которая умерла в декабре 1941-го. Значит, она не знала? Или забыла? Или это было письмо, написанное раньше?

Я написала ей всё. Что мама умерла, что тётя Дуся умерла, что мы ищем её. Что Оля называет меня мамой, но помнит её. Что Костик помнит. Что мы ждём.

Ответа не было долго. Потом пришло короткое письмо:

«Аня, я не виню тебя. Я не могу. Я сама не знаю, как жить. Скажи Оле, что я приеду».

В 1947 году Лиду repatriировали. Мне сообщили, что она проходит проверку в фильтрационном лагере под Москвой. Я взяла отпуск, собрала детей и поехала. Оля не хотела ехать. Она уже привыкла ко мне, к школе, к подругам. Она сказала:

— А если она меня не узнает?

— Узнает, — сказала я.

Костик молчал. Он уже понимал больше, чем говорил.

В лагере нас пустили в комнату с длинным столом. Лида вышла к нам в сером пальто, коротко остриженная, худая. Она была похожа на себя прежнюю, но что-то в ней изменилось. Глаза были другие. Она посмотрела на Олю и остановилась.

Оля стояла рядом со мной и держала меня за руку. Лида сделала шаг вперёд. Оля отступила.

— Оленька, — сказала Лида. — Это я.

Оля молчала. Потом спросила:

— А почему ты не приезжала?

Лида опустилась на колени. Я хотела ей помочь, но не двинулась. Она сказала:

— Я не могла. Я очень хотела. Я каждый день думала о тебе.

Оля посмотрела на меня. Я кивнула. Она медленно отпустила мою руку и подошла к Лиде. Лида обняла её. Оля сначала стояла неподвижно, потом заплакала и обняла её тоже.

Костик стоял в стороне. Лида подняла на него глаза.

— Костик, — сказала она. — Ты вырос.

— Здравствуйте, тётя Лида, — сказал он.

Она улыбнулась. Это была первая улыбка, которую я увидела у неё за всё время.

Потом мы остались вдвоём. Лида села напротив меня и сложила руки на столе. Я достала из сумки Лидин талон. Он был помят, но цел. Я положила его перед ней.

— Вот, — сказала я. — Он всё время был у меня.

Лида посмотрела на талон. Потом на меня.

— Я знаю, — сказала она. — Мне сказали в артели.

— Почему ты не написала?

— Я не знала, что писать. Я злилась. Потом перестала. Потом мама умерла. Потом началось всё остальное.

Я сказала:

— Я должна была сказать тебе тогда. На станции. И раньше. Я не сказала.

Лида молчала. Потом сказала:

— Ты взяла Олю. Это главное.

— Я не знаю, почему взяла, — сказала я. — Может, потому что испугалась. Может, потому что хотела, чтобы ты меня простила.

— Я не знаю, простила ли я, — сказала Лида. — Но я не хочу больше терять. Ни тебя, ни Олю.

Мы сидели в этой комнате, две женщины, которые когда-то спали на одной кровати, потому что одна боялась темноты, а другая притворялась, что не боится ничего. Теперь мы обе боялись, но уже не скрывали этого.

Лида осталась жить в Москве. Оля первое время жила у неё, потом вернулась ко мне, потом снова к Лиде. Мы не делили её. Она сама выбирала, где ей быть. Иногда она называла меня мамой, иногда тётей Аней. Лида не поправляла её. Я тоже.

Костик окончил школу, потом техникум. Он так и не узнал, что случилось с Павлом. Но он вырос хорошим человеком. Я думаю, Павел был бы им горд.

Я часто вспоминаю станцию Левада. Толпу у вагонов, женщину с карандашом, Лиду с Олей на руках. Я вспоминаю, как Костик спросил: «А если еды на троих не хватит?» Тогда я не знала ответа. Теперь знаю: еды хватит, если делиться. Но чтобы это понять, мне понадобилась целая война.

Талон Лиды я так и не выбросила. Он лежит у меня в сумке, во внутреннем кармане. Иногда я достаю его и смотрю. На нём нет имени, только место. Одно место, которое никто не занял. Но Лида всё-таки вернулась. И Оля выросла. И мы все научились жить с тем, что было.

А большего, наверное, и не бывает.