Вахтёрша

— Артур Владимирович, позвольте вам представить, — генерал Королёв сделал короткую паузу, и в зале стало так тихо, что стало слышно, как где-то у колонны звякнул бокал. — Героя Российской Федерации, генерал-лейтенанта Екатерину Артуровну Меркулову. Заместителя начальника Главного оперативного управления Генерального штаба.

Улыбка отца не исчезла сразу. Она застыла на его лице, как плохо наклеенная маска. Он смотрел на генерала, потом на меня, потом снова на генерала. Жанна перестала прижимать клатч к груди и просто замерла с открытым ртом. Тимур отступил на полшага, будто я внезапно стала выше ростом.

— Екатерина… Артуровна? — медленно повторил отец.

— Для вас — да, Артур Владимирович, — ответила я.

Королёв перевёл взгляд с меня на отца и едва заметно нахмурился.

— Вы знакомы?

Отец ожил. Вот теперь в нём проснулся тот самый Меркулов, который умел за секунду перестраиваться, улыбаться нужным людям и делать вид, что всё под контролем.

— Конечно, Александр Иванович. Это моя дочь. Мы просто… не виделись некоторое время. Катя выбрала самостоятельный путь, и я, знаете ли, горжусь ею.

Я почувствовала, как внутри поднимается холодная волна. Двадцать шесть лет. Двадцать шесть лет он не существовал в моей жизни. Не было ни звонков, ни писем, ни открытки на день рождения. Когда я получила первые погоны, когда меня первый раз ранило, когда я хоронила друзей — его не было. А теперь он стоял в Кремле, улыбался и говорил «горжусь».

— Александр Иванович, — сказала я, не повышая голоса, — Артур Владимирович ошибается. У него нет дочери. Он отрёкся от меня двадцать шесть лет назад. Публично. За то, что я пошла служить.

Вокруг нас уже образовался тот самый вакуум, который в светских залах возникает перед скандалом. Люди не подходили близко, но слушали. Слушали так, как умеют слушать в Москве: вполоборота, с бокалом у лица, с вежливым выражением глаз.

Королёв не удивился. Он вообще был из тех людей, которых трудно удивить. Он лишь чуть повернул голову к отцу.

— Артур Владимирович, это правда?

— Это семейное, — быстро сказал отец. — Вы же понимаете. Всякое бывает. Катя была юной, горячей. Я был против армии, но теперь… теперь я вижу, что ошибался.

— Вы не ошибались, — сказала я. — Вы просто боялись. Боялись, что дочь в погонах испортит вам биографию. Что журналисты спросят, почему глава «Вектора» отправляет дочь не в Лондон, а в казарму.

— Катя, прекрати, — прошипел он, и в глазах снова мелькнула та же злость, что и несколько минут назад. — Не здесь.

— Именно здесь, — сказала я. — Вы сами выбрали это место. Вы подошли ко мне и велели притвориться, что мы не знакомы. Так вот, Артур Владимирович: я выполню вашу просьбу. Только не с той стороны, с которой вы думали.

Жанна наконец нашла голос.

— Это возмутительно. Мы столько лет… Мы же не могли знать, что она… что Екатерина Артуровна… — Она запнулась, потому что не знала, как назвать мой мундир, чтобы не ошибиться ещё сильнее.

— Вы знали, — сказала я. — Вы все знали. Просто не хотели знать.

Тимур смотрел на меня уже без презрения. В его глазах было что-то похожее на страх. Он вырос в мире, где отец был царём и богом, а теперь этот царь стоял красный, растерянный и впервые в жизни не находил слов.

Королёв спокойно поправил рукав.

— Артур Владимирович, у вас есть время до утра. Завтра совет директоров «Вектора» соберётся в расширенном составе. Я думаю, им будет интересно узнать, как вы ведёте дела — не только с подрядчиками, но и с собственной семьёй.

— Это шантаж? — тихо спросил отец.

— Это информация, — ответил генерал. — Вы же сами всегда говорили, что информация — самый дорогой ресурс.

Отец побледнел. Он мог пережить скандал, мог пережить сплетни, но он не мог пережить угрозу своему холдингу. Всё остальное в его жизни было декорацией. «Вектор» был фундаментом.

— Катя, — сказал он уже другим голосом. Тихим. Почти просящим. — Поговорим. По-семейному. Я готов. Я всё исправлю.

Я посмотрела на него. На человека, который двадцать шесть лет назад сказал мне: «Если ты наденешь форму, у тебя больше нет отца». На человека, который сегодня назвал меня вахтёршей. На человека, который только что попытался улыбнуться мне, чтобы спасти контракты.

— Вы опоздали, Артур Владимирович, — сказала я. — Лет на двадцать шесть.

Королёв предложил мне руку.

— Екатерина Артуровна, нас ждут.

Я взяла его под руку. Мы пошли через зал, и люди расступались перед нами. Я не смотрела по сторонам. Я смотрела прямо. За спиной остался отец — один, посреди блестящего мрамора, с женой, которая уже отстранилась от него, и сыном, который не знал, куда деть глаза.

У самого выхода я всё-таки обернулась. Наши взгляды встретились. В его глазах была не злость и не гордость. Был страх. Тот самый страх, с которым он жил всю жизнь: что кто-то узнает, кто он на самом деле.

Я не улыбнулась. Не стала мстить. Не стала кричать.

Я просто подняла руку и коснулась пальцами козырька фуражки — коротко, по-военному.

А потом тихо, одними губами, произнесла то, что он сказал мне сегодня:

— Притворись, что ты меня не знаешь.

И вышла из зала.