Один крик

И этого хватило.

Сначала ничего не произошло. В машине повисла такая тишина, что я услышал, как у меня скрипнули зубы. Александр замер с протянутой рукой, Дмитрий тоже. Они ждали, что она закричит снова, заплачет, начнёт умолять. Но девушка молчала. Она смотрела прямо перед собой, и в её серых глазах не было ни страха, ни злости. Только пустота. Такая глубокая, что мне вдруг стало холодно в прогретой машине.

— Чего затихли? — усмехнулся Александр, но усмешка вышла кривой. — Испугалась, что ли? Правильно.

Он обернулся ко мне:

— Ты чего застыл? Глуши мотор, пошли. Или ты с нами не хочешь?

Я не хотел. Господи, как я не хотел. Но я знал этих двоих слишком хорошо. Если бы я отказался, они бы потом всё равно сделали по-своему, а меня выставили бы трусом или, хуже того, соучастником, который в последний момент струсил. За двадцать лет службы я видел, как люди ломаются. Как они делают шаг, после которого обратной дороги нет. Я думал, что знаю всё о человеческой грязи. Но той ночью я понял, что не знал ничего.

— Подождите, — сказал я. — Давайте сначала поговорим. Может, она заблудилась. Может, её кто-то выбросил.

— Поговорим, — согласился Дмитрий и открыл дверь. — Сейчас поговорим.

Сырой лесной воздух ворвался в салон. Запахло мокрой корой, гниющими листьями и чем-то ещё — сладковатым, тяжёлым, будто где-то неподалёку лежала падаль. Я вышел следом. Мои ботинки утонули в мягкой земле. Вокруг стояли чёрные стволы, и казалось, что лес смотрит на нас тысячами невидимых глаз.

Девушка тоже вышла. Не ждала, пока ей помогут, не отшатывалась. Просто открыла дверь и встала на поляне. Халат её был тонким, не по погоде. На ногах — домашние тапочки, промокшие насквозь. Она не дрожала.

— Как тебя зовут? — спросил я, стараясь говорить мягко.

Она повернула голову ко мне. Медленно, будто из-под воды.

— Теперь это не важно, — ответила она. Голос был тихий, ровный. — Вы ведь всё равно уже решили.

Александр засмеялся:

— Слышь, Дим, она умная. Сразу поняла.

— Я не с вами, — сказал я. — Я никого не трону. Слышишь? Я тебя отвезу. Обратно на трассу. В город.

Девушка посмотрела на меня так, будто видела насквозь. И впервые в её лице что-то изменилось. Не благодарность. Не надежда. Скорее — сожаление.

— Вы уже здесь, — сказала она. — Все трое. Это считается.

— Что считается? — не понял я.

Она не ответила. Подняла голову к небу, которого за кронами было почти не видно, и сделала глубокий вдох. Я увидел, как вздрогнула её грудь под цветастым халатом. Как пальцы сжались в кулаки. Как на шее натянулась жилка.

— Не надо, — сказал я.

Но было поздно.

Она крикнула второй раз.

Не так, как кричат от боли или ужаса. Это был длинный, высокий звук, который не могло издавать человеческое горло. Он вошёл мне в уши и, казалось, прошёл сквозь кости. Лёгкие обожгло, будто я вдохнул ледяной воды. Александр выругался и схватился за голову. Дмитрий присел, зажимая уши ладонями.

А лес ответил.

Сначала я подумал, что это ветер. Ветки зашумели, закачались, с них посыпались капли. Но ветра не было. Потом я услышал шаги. Много шагов. Мягких, частых, будто по мокрой земле бежала стая собак. Только собак такого размера не бывает. И они не ходят на двух ногах.

Из темноты между деревьями вышли люди. Нет, не люди. Они были похожи на людей, но в них всё было неправильно. Слишком длинные руки. Слишком гладкие лица. Глаза светлые, почти белые, без зрачков. Одежда на них висела лохмотьями, будто они годами ходили в одном и том же. Некоторые были босы. Некоторые — в остатках полицейской формы. Я узнал куртку с нашивкой. Старую, выцветшую. Такую носили лет двадцать назад.

Их было много. Десятки. Они стояли между стволами и смотрели на нас. Никто не двигался. Никто не издавал ни звука. Но я чувствовал, как от них идёт холод. Не зимний, а другой — тот, что бывает в морге, когда открываешь холодильник.

— Что за… — начал Александр и потянулся к кобуре.

Он не успел. Один из них — высокий, в остатках камуфляжа — сделал шаг вперёд. Просто шаг. Но расстояние между ним и Александром сократилось так, будто он не шёл, а перетекал. Александр вскрикнул, нажал на кнопку фонаря, но луч выхватил только пустую поляну. Никого. А потом рука в лохмотьях обхватила его сзади за шею.

Александр захрипел. Его подняли над землёй, как ребёнка. Ноги задёргались в воздухе. Дмитрий выстрелил. Грохот разнёсся по лесу, ударил по ушам. Пуля прошла сквозь одного из них, и тот рассыпался — не упал, а именно рассыпался, как труха, втянулся в землю. Но на его месте уже стояли двое других.

— В машину! — заорал я. — В машину!

Я схватил Дмитрия за рукав и потащил к «уазику». Он сопротивлялся, кричал, стрелял ещё раз, ещё раз. Я видел, как Александр обмяк, как его тело утащили в темноту, и больше не слышал его голоса. Только шорох. Только хруст веток.

Дмитрий добежал до двери, рванул её, но двигатель не завёлся. Стартер щёлкнул и затих. Я повернул ключ ещё раз. Ничего. Аккумулятор, который работал минуту назад, был мёртв. Рация шипела, но вместо голоса диспетчера из динамика доносился тот же высокий звук — её крик, записанный на плёнку, бесконечно повторяющийся.

Дмитрий колотил по рулю и повторял:

— Это сон. Это сон. Господи, пусть это будет сон.

Я смотрел в боковое зеркало. Девушка стояла на прежнем месте. Вокруг неё собрались те, кто вышел из леса. Они не трогали её. Наоборот — опускались на колени. Склоняли головы. И тогда я понял, что она не жертва. Она — приманка.

Она повернулась к машине и посмотрела прямо на меня. В её глазах больше не было пустоты. Было что-то старое, усталое и очень спокойное. Она подняла руку и сделала жест, будто просила подождать. Или прощала.

— Она нас позвала, — прошептал Дмитрий. — Она их позвала. Мы думали, что охотимся мы. А это они охотились.

Дверь со стороны Дмитрия открылась сама. Я не видел, кто её открыл. Просто ночная темнота вошла в салон, пахнущая мокрой землёй и старой кровью. Дмитрий закричал. Я схватил его за куртку, но пальцы соскользнули. Его выдернуло наружу так быстро, что на сиденье остался только оторванный погон.

Я остался один.

В машине было тихо. Только капало с крыши. И рация всё шипела.

Я не знаю, почему они не взяли меня сразу. Может, потому что я не поднял руку. Может, потому что я сказал ей, что отвезу её обратно. Может, у них были свои правила. Я сидел, вцепившись в руль, и смотрел, как за окном движение. Тени скользили между деревьями. Я слышал голоса — не слова, а обрывки интонаций. Будто кто-то переговаривался на языке, который я когда-то знал, но забыл.

Потом к окну подошла девушка. Я вздрогнул. Она стояла совсем близко, приложив ладонь к стеклу. Я видел линии на её коже, грязь под ногтями, тонкий браслет на запястье — дешёвый, из тех, что продают на вокзалах.

— Открой, — сказала она.

Я не мог пошевелиться.

— Открой, — повторила она. — Или они выломают.

Я открыл. Она села рядом, на место Дмитрия. От неё пахло лесом и дымом. Она положила руки на колени и вздохнула, как человек, который очень долго шёл и наконец сел.

— Кто ты? — спросил я.

— Та, кого вы искали, — ответила она. — Только не вы. Другие. Давно.

Она посмотрела на лес.

— Двадцать лет назад здесь остановилась машина. Почти такая же. Там были трое. Они тоже думали, что им всё можно. Я была моложе. Я кричала долго. Но тогда лес ещё спал. Теперь он проснулся.

— Те, кто вышел… — начал я.

— Те, кого он забрал, — сказала она. — Те, кто не вернулся. Они не мертвы. Они стали частью. Лес не отпускает тех, кто пришёл с дурными мыслями. Он их переделывает.

— А ты?

— Я — зов, — сказала она просто. — Меня оставили на трассе, чтобы такие, как вы, остановились. Я не выбираю. Выбираете вы. Когда вы свернули с дороги, вы выбрали сами.

Я вспомнил, как Александр усмехнулся. Как Дмитрий облизнул губы. Как я сам повернул руль, хотя мог этого не делать. Мог отказаться. Мог нажать на тормоз. Но я не нажал. Я ехал, потому что боялся выделиться. Потому что хотел остаться своим среди своих.

— Я не хотел, — сказал я.

— Хотеть — мало, — ответила она. — Надо было остановить.

Она открыла дверь и вышла. Я схватил её за рукав:

— Подожди. Что мне делать?

Она обернулась. В свете приборной панели её лицо казалось совсем юным, почти детским. И очень печальным.

— Иди, — сказала она. — Не оглядывайся. И никогда не сворачивай на лесные дороги после полуночи.

— А они?

— Они тебя не тронут. Ты не поднял руку. Ты повёз меня обратно. Это считается.

Она ушла в лес. Тени сомкнулись за ней. И тут же двигатель завёлся сам. Рация ожила. Из динамика послышался голос диспетчера:

— Триста восьмой, ответьте. Триста восьмой, вы где?

Я схватил тангенту и прохрипел:

— На трассе… лес… нужна помощь…

Больше я ничего не смог сказать. Горло сжало. Я включил передачу и нажал на газ. Машина рванула с поляны, ветки хлестали по стеклам, грязь летела из-под колёс. Я не оглядывался. Я ехал так, будто за мной горел лес. И, может быть, он действительно горел — я не знаю.

На трассу я вылетел через десять минут. Свет фар выхватил асфальт, разметку, пустой указатель. Я остановил машину и вывалился наружу. Меня стошнило на обочину. Потом я сел на землю и просидел так до рассвета, пока не приехали наши.

Я рассказал всё. Про девушку. Про крик. Про тех, кто вышел из леса. Про Александра и Дмитрия. Меня слушали молча. Потом отправили в лес группу. Они нашли машину на поляне. Двигатель работал. В салоне — ни следов крови, ни борьбы. Только оторванный погон Дмитрия на полу. И грязь. Много грязи.

Александра и Дмитрия не нашли. Ни тел, ни оружия, ни следов. Их объявили пропавшими без вести. Через месяц закрыли дело. Через год — списали. Мне дали выслугу и отправили на пенсию по состоянию здоровья. Психика, сказали. Нервы. Я не спорил.

Но я знаю, что видел. И каждый раз, когда я вижу на обочине одинокую фигуру — женщину, девушку, старуху, — я сбавляю скорость. Иногда останавливаюсь. Никогда не подвожу. Просто спрашиваю, нужна ли помощь. Если мне отвечают, что нет, я уезжаю. Если молчат — я уезжаю быстрее.

Двадцать лет я носил с собой этот груз. Думал, что лес меня отпустил. Ошибался.

В прошлом месяце я возвращался из города. Было около трёх ночи. Трасса пустая, дождь моросит. И на обочине — она. Та же девушка. Тот же цветастый халат. Те же серые глаза. Она стояла и смотрела на дорогу, будто ждала кого-то.

Я остановился. Не потому что хотел. Просто руки сами повернули руль. Я опустил стекло.

Она посмотрела на меня и улыбнулась. Впервые — улыбнулась.

— Садись, красавица, подвезём, — сказала она моим голосом.

И я понял, что лес не отпускает никого. Он просто ждёт, когда мы снова свернём.