Тень у ворот

Тень у ворот

Продолжение

Я не позвонил Франклину Йейтсу.

Телефонная трубка осталась лежать на столе, а моя рука так и замерла над кнопкой вызова. Елена смотрела на меня с выражением человека, который уже видел, как рушится мир, и теперь просто ждал, когда это заметят остальные.

— Кто оплатил первую программу лечения? — спросил я.

Мой голос прозвучал чужим. Словно говорил кто-то другой, стоявший позади меня в тёмной комнате.

Прескотт переводил взгляд с меня на Елену и обратно. Я видел, как напряглись его плечи под тёмным пиджаком. Он был начальником охраны уже девять лет, с тех пор как я унаследовал компанию отца. Он видел угрозы в лицах политиков, конкурентов и людей, которых я когда-то считал друзьями. Но я никогда не видел, чтобы он бледнел.

А сейчас он побледнел.

— Господин Мерсер, — начал он тихо, — я думаю, нам нужно остановиться. Эта женщина может быть связана с теми, кто…

— Прескотт, — перебил я, — ты знал о первой программе?

Он замолчал.

Вот тогда я понял, что всё гораздо хуже, чем казалось.

Елена стояла неподвижно. Вода с её пальто уже собралась в небольшую тёмную лужицу у ног. Она не пыталась вытереть лицо, не просила чая, не жаловалась на холод. Она просто ждала, как человек, который слишком долго шёл, чтобы теперь торопиться.

— Сядьте, — сказал я.

Она села в кресло напротив моего стола. Охранники остались у дверей. Прескотт не двинулся с места.

— Расскажите всё с начала, — сказал я. — Медленно. По порядку.

Елена сделала вдох. Её пальцы дрожали, но голос был ровным. Слишком ровным для человека, который только что вошёл в чужой дом и перевернул в нём всё.

— Я познакомилась с Женевьевой три года назад, — начала она. — В клинике «Сент-Олбанс», в северной части штата. Я работала там санитаркой. Ночные смены, уборка, помощь медсёстрам. Ничего важного. Но однажды меня перевели в крыло, которое официально не существовало.

— Не существовало?

— В документах клиники его не было. Отдельный этаж, отдельный лифт, отдельная охрана. Туда пускали только персонал с особым пропуском. У меня такого пропуска не было. Но в ту ночь одна из медсестёр заболела, и меня отправили туда вместо неё. Всего на четыре часа.

Она замолчала. Я ждал.

— Я увидела вашу жену, — продолжила Елена. — Она лежала в одной из палат. Не в реанимации, не под аппаратами. Просто лежала и смотрела в потолок. Я подумала, что она пациентка. Но потом заметила, что на ней не было больничной одежды. Она была в своём платье. В том самом, сером, с маленькими пуговицами.

Я вспомнил это платье. Женевьева надевала его в день, когда мы узнали, что она беременна. Она сказала, что чувствует себя в нём счастливой.

— Я принесла ей воды, — сказала Елена. — Она посмотрела на меня и спросила, знаю ли я, где находятся её дети. Я не поняла. Тогда она взяла меня за руку и сказала, что её дети ещё не родились, но уже существуют. Что они находятся в другом месте. И что если с ней что-то случится, я должна найти вас.

— Почему вы? — спросил я. — Почему не полиция, не адвокат, не кто-то из моей семьи?

Елена опустила глаза.

— Потому что она сказала, что вы не поверите никому, кроме человека, который принесёт вам кулон.

Я посмотрел на серебряную цепочку на столе. Голубой камень тускло поблёскивал в свете лампы. Я помнил, как Женевьева поправляла его, когда нервничала. Помнил, как она говорила, что этот камень — её талисман. Помнил, как в последний раз видел его на её шее в день аварии.

— Что произошло потом? — спросил я.

— Через два дня её перевели. Куда — я не знаю. Мне сказали, что её выписали. Но я видела, как её увозили на закрытой машине без окон. Ночью. С охраной. Я попыталась узнать, что случилось, но меня уволили. Без объяснений. Просто сказали, что моя должность сокращена.

— И вы начали искать.

— Я начала искать, — кивнула она. — Два года. Я ездила по клиникам, разговаривала с людьми, которые когда-то работали в «Сент-Олбанс». Большинство отказывались говорить. Некоторые исчезали. Один мужчина, который согласился встретиться со мной, погиб через неделю. Сказали, что несчастный случай.

Прескотт сделал шаг вперёд.

— Господин Мерсер, это может быть организованная попытка…

— Прескотт, — сказал я, не повышая голоса, — если ты ещё раз перебьёшь её, я попрошу тебя выйти.

Он замолчал. Но я видел, как его рука снова дёрнулась к кобуре.

— Продолжайте, — сказал я Елене.

— Я нашла документ, — сказала она. — В архиве одной из клиник, где работала под другим именем. Там были записи о программе, которая началась за год до рождения ваших детей. Программа называлась «Проект Близнецы». Официально — исследование наследственных заболеваний. Неофициально — эксперимент.

— Какой эксперимент?

— Ваши дети были зачаты не естественным путём, — сказала Елена. — Их генетический материал был изменён. Не ради лечения. Ради чего-то другого. Женевьева согласилась на это, потому что ей сказали, что иначе она не сможет выносить ребёнка. Но потом она узнала правду.

— Какую правду?

Елена посмотрела на меня. В её глазах было что-то, чего я не хотел видеть. Что-то похожее на жалость.

— Что ваши дети — не совсем ваши дети, — сказала она тихо. — Что часть их генетического материала принадлежит не вам и не Женевьеве. Что они были созданы как носители чего-то другого.

В кабинете стало тихо. Так тихо, что я услышал, как где-то в глубине дома работает система отопления. Как капает вода с пальто Елены. Как бьётся моё собственное сердце.

— Вы лжёте, — сказал я.

— Я бы хотела, — ответила она.

— У меня есть результаты ДНК-тестов. Я делал их дважды. Они подтвердили отцовство.

— Тесты можно подделать, — сказала Елена. — Особенно если человек, который их проводил, работает на тех же людей, что организовали программу.

Я вспомнил Франклина Йейтса. Вспомнил, как он настоял на том, чтобы все анализы делались в его клинике. Как он говорил, что доверяет только своей лаборатории. Как он улыбался, когда я благодарил его за внимание к моим детям.

— Франклин, — произнёс я.

Елена кивнула.

— Он один из них.

— Один из кого?

— Из тех, кто создал программу. Он не просто врач. Он один из основателей. И он был тем, кто предложил Женевьеве участвовать в проекте.

Я почувствовал, как пол уходит из-под ног. Не в переносном смысле. Мне действительно показалось, что кресло подо мной наклонилось, а стены кабинета стали чуть дальше, чем были секунду назад.

— Женевьева знала? — спросил я. — Она знала, что он…

— Она узнала слишком поздно, — сказала Елена. — Когда дети родились, она поняла, что что-то не так. Они были здоровы, но что-то в них было не так. Она не могла объяснить что. Просто чувствовала. Тогда она начала копать. И нашла записи.

— И тогда она позвонила вам?

— Она не звонила. Она пришла ко мне домой. Ночью. В дождь. Она была в панике. Сказала, что если останется в клинике, её убьют. Что ей нужно скрыться. И что она должна оставить мне что-то, что поможет её детям, если она не вернётся.

— Кулон.

— Кулон и документ. Она сказала, что документ — единственное доказательство того, что программа существует. Что без него никто не поверит. И что я должна передать его вам, но только если вы спросите о деньгах.

— Почему о деньгах?

Елена посмотрела на Прескотта. Тот стоял неподвижно, но я видел, как напряглась его челюсть.

— Потому что ваша первая программа лечения была оплачена не вами, — сказала она. — И не страховкой. Её оплатил человек, который хотел, чтобы ваши дети выжили. Но не для вас.

— Для кого?

— Для себя.

Я встал. Медленно. Подошёл к окну. За стеклом шёл мокрый снег, тот же самый, что падал на Елену у ворот. Двор был пуст. Охрана стояла на своих постах. Всё выглядело так же, как утром. Но это было не так. Ничего больше не было так, как утром.

— Кто он? — спросил я, не оборачиваясь.

— Я не знаю его имени, — сказала Елена. — В документах он указан только как «Клиент 7». Но я знаю, что он платил за всё. За программу, за клинику, за молчание врачей. И за лечение ваших детей.

— Зачем?

— Потому что ваши дети — не просто дети, — сказала она. — Они — ключ. К чему именно, я не знаю. Но Женевьева сказала, что если они умрут, это будет лучше, чем если они попадут к нему.

Я обернулся.

— Что вы имеете в виду?

— Она сказала, что он придёт за ними. Рано или поздно. И что вы должны быть готовы.

— Готов к чему?

Елена открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь кабинета открылась.

На пороге стоял Франклин Йейтс.

Он был в белом халате поверх дорогого костюма. В руках держал планшет с медицинскими записями. Улыбался той самой спокойной, уверенной улыбкой, которой он всегда меня успокаивал.

— Мистер Мерсер, — сказал он, — я слышал, у вас гости. Решил заглянуть, проверить, всё ли в порядке.

Я посмотрел на него. На его улыбку. На его халат. На его руки, которые держали планшет с данными моих детей.

— Франклин, — сказал я. — Кто оплатил первую программу лечения?

Улыбка на его лице не изменилась. Но что-то в глазах дрогнуло. Что-то, что я раньше не замечал. Что-то холодное и очень старое.

— Странный вопрос, — сказал он. — Вы, конечно. Кто же ещё?

Я посмотрел на Елену. Она не двигалась. Её лицо было бледным, но глаза смотрели прямо на Франклина. Без страха. Без ненависти. Просто с ожиданием.

— Прескотт, — сказал я. — Закрой дверь.

Прескотт посмотрел на меня. Потом на Франклина. Потом снова на меня. И впервые за девять лет я увидел в его глазах нечто, чего не видел раньше.

Сомнение.

— Господин Мерсер…

— Закрой дверь, — повторил я.

Он закрыл.

Франклин всё ещё улыбался. Но улыбка стала другой. Теперь она была похожа на маску, которую надевают, когда не хотят, чтобы видели настоящее лицо.

— Что ж, — сказал он, — полагаю, нам нужно поговорить.

Он сел в кресло, которое только что освободила Елена. Положил планшет на колени. И посмотрел на меня так, как смотрят на пациента, которому осталось недолго.

— Спрашивайте, — сказал он.

Я посмотрел на кулон на столе. На голубой камень. На царапину в форме короткой дуги.

— Начнём с начала, — сказал я. — И на этот раз никто не будет лгать.

Елена стояла у окна. Прескотт — у двери. Франклин — в кресле.

А я — в центре комнаты. Среди людей, каждый из которых что-то скрывал.

И где-то в глубине дома спали мои дети. Шесть лет. Десять дней. И тайна, которая могла стоить им жизни.

— Итак, — сказал я. — Кто вы такой на самом деле, доктор Йейтс?

Франклин посмотрел на меня. Улыбка исчезла.

— Я тот, — сказал он, — кто дал вам детей.

Тень у ворот

Часть третья

Франклин Йейтс смотрел на меня без всякого выражения. Человек, которого я девять лет считал другом, наставником, спасителем моих детей, сидел в моём кресле и говорил вещи, от которых стыла кровь.

— Объяснитесь, — сказал я.

— Это долгая история, — ответил он.

— У меня есть время.

Франклин вздохнул. Посмотрел на Елену, потом на Прескотта, потом снова на меня. В его взгляде не было ни страха, ни раскаяния. Только усталость человека, который слишком долго носил маску и наконец решил её снять.

— Женевьева не могла иметь детей, — сказал он. — Вы это знали. Вы оба знали. Три выкидыша за четыре года. Врачи говорили, что шансов почти нет. Но вы не сдавались. Вы искали лучших специалистов, платили любые деньги, летали по всему миру. И однажды вы пришли ко мне.

Я помнил тот день. Помнил, как Франклин сидел в этом же кабинете и говорил, что есть экспериментальная программа. Что он может помочь. Что шанс есть, но он невелик. Женевьева плакала от счастья. Я обнял её. Мы поверили ему.

— Программа существовала, — продолжил Франклин. — Но не та, о которой я вам рассказал. Настоящая программа называлась иначе. И целью её было не лечение бесплодия.

— А что?

— Создание детей с определёнными характеристиками.

Прескотт у двери пошевелился. Я слышал, как скрипнула его кобура.

— Какими характеристиками? — спросил я.

Франклин откинулся в кресле. Посмотрел на планшет, лежавший у него на коленях, но не открыл его.

— Вы когда-нибудь слышали о генетической памяти? — спросил он.

— Нет.

— Это теория, согласно которой информация может передаваться не только через обучение, но и через генетический код. Воспоминания, навыки, предрасположенности. Всё, что накопили предки, может быть заложено в потомков. Официальная наука относится к этому скептически. Но есть люди, которые в это верят. И есть люди, которые готовы платить огромные деньги, чтобы это стало реальностью.

— И мои дети…

— Ваши дети — результат двадцати лет исследований, — сказал Франклин. — Мы использовали генетический материал не только ваш и Женевьевы. Мы добавили материал третьей стороны. Человека, который обладал определёнными качествами. Ум, здоровье, долголетие. Всё, что нужно, чтобы создать идеальное потомство.

— Чей материал?

Франклин молчал.

— Чей материал, Франклин?

— Клиента 7, — сказала Елена от окна. — Человека, который заплатил за программу. Он хотел, чтобы его гены продолжились. Но не через него самого. Через детей, которые не будут знать, чьи они на самом деле.

Я посмотрел на неё. Потом на Франклина.

— Это правда?

— Частично, — ответил он. — Клиент 7 действительно предоставил материал. Но он не единственный. Ваши дети — не просто его копии. Они — комбинация. Вашей силы, её красоты, его… особенностей.

— Каких особенностей?

Франклин впервые за всё время отвёл взгляд.

— Регенеративных, — сказал он тихо.

В кабинете повисла тишина.

— Что это значит? — спросил я.

— Это значит, что их организм способен восстанавливаться быстрее, чем обычный человеческий, — сказал Франклин. — Их иммунная система уникальна. Их клетки делятся иначе. Их костный мозг может производить клетки, которые не производят обычные люди. Это делает их невероятно устойчивыми к болезням. Но есть побочный эффект.

— Какой?

— Их организм постоянно находится в состоянии борьбы. Он атакует сам себя, потому что не понимает, что происходит. Это как если бы вы включили пожарную сигнализацию, но огня нет. Система работает вхолостую. И рано или поздно она истощается.

Я почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

— То есть вы знали, — сказал я. — Вы знали, что они родятся с этим. Знали, что они будут болеть. И всё равно позволили Женевьеве…

— Женевьева знала, — перебил Франклин.

Я замолчал.

— Что?

— Она знала, — повторил он. — Не всё. Но она знала, что дети будут особенными. Что они будут отличаться. Она согласилась, потому что хотела их больше всего на свете. Она сказала, что готова на всё. И она подписала соглашение.

— Соглашение?

Франклин открыл планшет. Несколько движений пальцем — и на экране появился отсканированный документ. Я увидел подпись Женевьевы. Её почерк. Ту самую завитушку на конце буквы «Ж», которую я так любил.

— Здесь сказано, — продолжил Франклин, — что в случае, если дети переживут первый год жизни, клиент 7 получает право на контакт с ними. Право на участие в их воспитании. Право на…

— Что?

— Право забрать их, если родители не справляются.

Я шагнул к нему. Прескотт бросился между нами, упёрся рукой мне в грудь.

— Господин Мерсер, остановитесь.

— Убери руку, — сказал я.

— Нет.

Я посмотрел на него. В его глазах было что-то, чего я не видел раньше. Страх. Не за себя. За меня.

— Прескотт, — сказал я медленно. — Ты знал об этом?

Он молчал.

— Ты знал?

— Я знал, что есть соглашение, — сказал он. — Но не знал деталей. Клянусь.

— Ты знал, что Франклин…

— Я знал, что он не тот, за кого себя выдаёт, — перебил Прескотт. — Но я не знал, что это зайдёт так далеко.

— И ты молчал.

— Я охранял вашу семью, — сказал он. — Это была моя работа. Я не лез в дела, которые меня не касались.

— Мои дети — это не дела, которые тебя не касались.

Прескотт опустил руку. Отступил на шаг.

— Простите, — сказал он.

Я отвернулся от него. Посмотрел на Франклина.

— Где он? — спросил я. — Клиент 7. Где он сейчас?

Франклин снова посмотрел на планшет.

— Он едет сюда, — сказал он.

— Что?

— Я позвонил ему, когда узнал, что ваша жена… когда узнал о её смерти. Он ждал два года. Ждал, пока дети подрастут. Ждал, пока вы достаточно ослабнете. И теперь он едет.

— Когда?

— Сегодня. Он будет здесь к вечеру.

Я посмотрел на часы. Половина третьего. У меня было несколько часов.

— Елена, — сказал я. — Что ещё сказала вам Женевьева?

Она отошла от окна. Подошла ближе.

— Она сказала, что если клиент 7 доберётся до детей, они не умрут, — сказала она. — Но они перестанут быть вашими.

— Что это значит?

— Она не успела объяснить, — сказала Елена. — Она только сказала, что есть способ остановить его. Один способ.

— Какой?

Елена посмотрела на Франклина. Потом на меня.

— Она сказала, что вы должны спросить его о том, что он скрывает. О том, что он не сказал даже клиенту 7. О том, что он боится больше всего.

Я повернулся к Франклину.

— Что ты скрываешь?

Франклин побледнел. Впервые за весь разговор. Его лицо стало серым, как пепел.

— Ничего, — сказал он.

— Франклин.

— Я сказал всё, что знаю.

— Ты боишься чего-то. Я вижу.

Он молчал. Смотрел на планшет. Потом закрыл его. Положил на стол.

— Это не имеет значения, — сказал он.

— Имеет.

Франклин поднял на меня глаза. И в этот момент я увидел в них не усталость, не холод, не расчёт. Я увидел страх. Настоящий, животный страх.

— Дети, — сказал он тихо. — Они не просто носители генов. Они — носители памяти.

— Чьей памяти?

— Его, — сказал Франклин. — Клиента 7. Его сознание. Его воспоминания. Его… он.

Я не понял сразу. Потом понял.

— Ты хочешь сказать, что…

— Я хочу сказать, что если клиент 7 получит доступ к детям, он сможет… — Франклин замолчал. Подбирал слова. — Он сможет продолжить себя в них. Не физически. Ментально. Он сможет перенести часть своего сознания. Своих воспоминаний. Своей личности. Они станут им. Не полностью. Но достаточно.

— Это возможно?

— Мы не знали, когда начинали, — сказал Франклин. — Но потом, когда дети родились, мы увидели признаки. Их сны. Их реакции. Их слова, которые они не могли знать. Они видели вещи, которых никогда не видели. Говорили фразы на языках, которых не учили. Женевьева заметила первой. Она пришла ко мне в панике. Сказала, что дети говорят голосом, который она не узнаёт. Что они смотрят на неё иногда так, будто видят чужого человека.

Я вспомнил. Вспомнил, как Джона иногда замолкал посреди игры и смотрел в стену. Как Блайт однажды сказала фразу на французском, которого мы с Женевьевой не учили. Как оба иногда плакали во сне, называя имя, которое я не знал.

— И Женевьева хотела их остановить, — сказал я.

— Она хотела их спасти, — ответила Елена. — Она говорила, что лучше они умрут, чем станут кем-то другим.

Франклин вздрогнул.

— Она сказала это?

— Да, — ответила Елена. — Она сказала, что если выбора не будет, она выберет смерть для них. Потому что смерть — это всё-таки они. А жизнь в чужом сознании — это не жизнь.

Я посмотрел на Франклина.

— Ты знал это?

— Я знал, что она боится, — сказал он. — Но я не думал, что она… что она способна…

— Ты знал, что она попытается их защитить.

— Да.

— И ты позволил ей умереть.

Франклин закрыл глаза.

— Я не убивал её, — сказал он. — Авария была настоящей. Но я знал, что клиент 7 хочет её устранить. И я не остановил его.

Прескотт шагнул вперёд.

— Вы признаётесь в соучастии в убийстве?

— Я признаюсь в том, что был трусом, — сказал Франклин. — Я боялся его. Боялся того, что он сделает, если я встану на пути. Я выбрал молчание. И Женевьева умерла.

Я подошёл к столу. Взял кулон. Сжал его в ладони так, что металл впился в кожу.

— Сколько времени у нас есть?

— До вечера, — сказал Франклин. — Может, меньше. Он уже в пути.

— Прескотт, — сказал я. — Собери всех. Закрой периметр. Никто не входит и не выходит без моего разрешения.

— Есть.

— Елена, — сказал я. — Вы останетесь здесь. Вы знаете больше, чем кто-либо. Вы нужны мне.

Она кивнула.

— А ты, — сказал я, повернувшись к Франклину. — Ты расскажешь мне всё. Каждую деталь. Каждое имя. Каждый документ. Ты расскажешь мне, как остановить его. И если ты соврёшь хотя бы раз…

Я не закончил фразу. Не было нужды. Франклин понял.

— Я расскажу, — сказал он.

Я посмотрел на часы. Половина четвёртого.

— Тогда начнём.

—

Часть четвёртая

Следующие три часа были похожи на допрос.

Франклин говорил, а я слушал. Прескотт записывал. Елена дополняла, когда Франклин пытался что-то скрыть. Она знала больше, чем он думал. За два года поисков она собрала имена, адреса, копии документов. У неё была папка, которую она оставила в тайнике на автовокзале, но она помнила всё наизусть.

Клиента 7 звали Артур Вейл.

Ему было шестьдесят два года. Он был владельцем фармацевтической империи, которая работала в тридцати странах. Официально — производство лекарств. Неофициально — исследования в области генетики, которые не прошли бы никакие этические комиссии.

Он был болен. Рак поджелудочной железы, четвёртая стадия. Диагноз поставили пять лет назад. Врачи давали ему год. Он протянул пять. Но конец был близок. И он знал это.

— Он хочет продолжить себя, — сказал Франклин. — Не в детях. В их сознании. Он хочет, чтобы часть его жила в них. Чтобы его память, его опыт, его… он не умер.

— И мои дети — сосуды.

— Не совсем. Они — носители. Но чтобы перенести сознание, нужен контакт. Физический. Длительный. Он должен быть рядом с ними. Говорить с ними. Прикасаться к ним. Тогда, постепенно, его воспоминания начнут проникать в них. И через несколько месяцев они станут… другими.

— А если контакта не будет?

— Тогда они останутся собой, — сказал Франклин. — Но их организм продолжит бороться сам с собой. И рано или поздно…

— Они умрут.

Франклин кивнул.

— Есть лечение?

— Есть, — сказал он. — Но оно возможно только с его помощью. Его генетический материал — ключ. Без него мы не можем стабилизировать их систему.

— То есть выбор такой: либо он забирает их сознание, либо они умирают.

— Да.

Я закрыл глаза. Женевьева знала это. Она знала, что выбор будет таким. И она выбрала смерть. Она выбрала, чтобы её дети остались собой, даже если это будет недолго.

Но я не мог выбрать смерть. Не для них.

— Есть третий вариант? — спросил я.

Франклин молчал.

— Франклин.

— Есть, — сказал он неохотно. — Но он опасен.

— Какой?

— Уничтожить источник, — сказал он. — Если клиент 7 умрёт до того, как контакт будет установлен, его генетический материал останется доступным. Мы сможем использовать его для лечения. Но он не сможет повлиять на сознание детей. Потому что его не будет.

— То есть если он умрёт, дети выживут и останутся собой.

— Да. Но…

— Но что?

— Он не просто умрёт, — сказал Франклин. — Он заберёт с собой всё. Все данные. Все материалы. Всех людей, которые знают о программе. Он уничтожит всё, чтобы никто не смог повторить эксперимент. И вас. И детей. И всех, кто рядом.

— То есть если он умрёт, мы все умрём.

— Не обязательно. Если мы успеем извлечь материал до того, как он узнает, что мы планируем…

— Сколько времени нужно?

— Час. Может, два. Нужна лаборатория. Нужно оборудование. Нужен доступ к его образцам.

— У тебя есть доступ?

Франклин посмотрел на меня.

— У меня есть доступ ко всему, — сказал он. — Я один из основателей. Я знаю все коды. Все пароли. Все протоколы.

— И ты поможешь нам.

— Если вы обещаете…

— Что?

— Что не убьёте меня, когда всё закончится.

Я посмотрел на него. На человека, который предал меня. Который предал Женевьеву. Который позволил ей умереть.

— Я не обещаю тебе ничего, — сказал я. — Но если ты поможешь спасти моих детей, я не буду тебя убивать. Это всё, что я могу сказать.

Франклин кивнул.

— Тогда нам нужно торопиться, — сказал он. — Он будет здесь через два часа.

—

Часть пятая

Мы работали быстро.

Прескотт собрал команду из шести человек. Тех, кому доверял. Тех, кто не задавал вопросов. Они заняли позиции вокруг дома. Проверили камеры. Перекрыли подъездные пути.

Елена осталась со мной. Она помогала Франклину с документами. Она знала, что искать. Она знала, где искать.

Я поднялся на второй этаж. В детскую.

Джона и Блайт спали. Они всегда спали днём. Врачи говорили, что это нормально. Организм борется, и сон — единственный способ восстановить силы.

Я стоял в дверях и смотрел на них. На их лица. На их дыхание. На их руки, которые держались друг за друга даже во сне.

Они были моими. Несмотря ни на что. Несмотря на гены. Несмотря на программу. Несмотря на клиента 7. Они были моими.

И я собирался их защитить.

Телефон завибрировал. Сообщение от Прескотта.

«Машина у ворот. Чёрный внедорожник. Три человека. Один из них — Вейл».

Я посмотрел на часы. Половина седьмого. Он приехал раньше.

Я спустился вниз. Франклин уже был в кабинете. Елена стояла рядом с ним.

— Он здесь, — сказал я.

— Мы не закончили, — ответил Франклин. — Нужно ещё двадцать минут.

— У нас нет двадцати минут.

— Тогда нам нужно его задержать.

Я посмотрел на Прескотта.

— Сколько у нас людей?

— Шесть. Плюс я. Плюс вы.

— Оружие?

— У всех.

— Хорошо.

Я вышел в холл. Двери были закрыты. Охрана стояла у входа. Я слышал, как снаружи подъехала машина. Как хлопнули двери. Как зазвучали шаги по гравию.

Потом раздался стук.

Три удара. Медленных. Уверенных.

Я открыл дверь.

На пороге стоял Артур Вейл.

Он был высок. Худ. Седые волосы, гладко зачёсанные назад. Костюм, сшитый на заказ. Трость с серебряной ручкой. И глаза. Серые, как зимнее небо. Холодные. Спокойные. Глаза человека, который никогда не сомневался в своём праве.

— Мистер Мерсер, — сказал он. — Наконец-то.

— Что вам нужно?

— Вы знаете, что мне нужно.

— Мои дети вам не принадлежат.

— Они принадлежат мне больше, чем вам, — сказал он. — Я заплатил за их создание. Я дал им жизнь. Я дал им шанс. И теперь я пришёл за тем, что моё.

— Они не вещи.

— Нет, — согласился он. — Они — продолжение. Моё продолжение. И я не позволю вам их испортить.

Он сделал шаг вперёд. Прескотт преградил ему путь.

— Ещё шаг, и я стреляю, — сказал он.

Вейл улыбнулся.

— Вы не выстрелите, — сказал он. — Потому что если вы это сделаете, вы умрёте. Все вы. И дети тоже. Я позаботился об этом.

Он поднял руку. В ней был маленький пульт с красной кнопкой.

— Это передатчик, — сказал он. — Если я нажму эту кнопку, сигнал уйдёт в мою лабораторию. И через пятнадцать минут все образцы, все данные, все материалы будут уничтожены. Навсегда. Ваши дети останутся без лечения. И умрут через несколько дней. Медленно. Болезненно. Так, как вы даже не можете себе представить.

Прескотт посмотрел на меня. Я посмотрел на Вейла.

— Чего вы хотите? — спросил я.

— Я хочу войти, — сказал он. — Поговорить с детьми. Провести с ними час. Всего час. И потом я уйду. Обещаю.

— И они станут вами.

— Они станут лучше, — сказал он. — Они станут мной. И это будет лучшая версия их самих.

Я молчал. Думал. Время шло. Франклину нужно было ещё двадцать минут. Двадцать минут, чтобы извлечь материал. Двадцать минут, чтобы спасти детей.

— Хорошо, — сказал я. — Входите.

Прескотт посмотрел на меня с ужасом.

— Господин Мерсер…

— Впусти его, — сказал я.

Вейл улыбнулся. Шагнул через порог. Посмотрел на холл. На лестницу. Наверх.

— Где они?

— На втором этаже, — сказал я. — Я проведу вас.

Мы поднялись по лестнице. Я шёл впереди. Вейл — за мной. Прескотт — позади. Я слышал, как Вейл дышит. Тяжело. Болезнь давала о себе знать.

Мы подошли к детской. Я открыл дверь.

Джона и Блайт всё ещё спали. Их дыхание было ровным. Лица — спокойными.

Вейл вошёл. Остановился у кровати. Посмотрел на них. И в его глазах что-то изменилось. Что-то, чего я не ожидал увидеть.

Нежность.

— Они красивые, — сказал он тихо. — Такие же, как она.

— Как кто?

— Как их мать, — сказал он. — Женевьева. Она была красивой.

Я почувствовал, как внутри что-то сжалось.

— Вы знали её?

— Я выбрал её, — сказал он. — Из сотен кандидаток. Она была идеальной. Умная. Красивая. Сильная. Она дала мне то, что я искал.

— Она вас ненавидела.

— Возможно, — сказал он. — Но это не имеет значения. Она выполнила свою роль.

Он протянул руку. Коснулся волос Блайт. Я сжал кулаки.

— Не трогайте их.

— Вы обещали, — сказал он.

— Я обещал, что вы войдёте. Я не обещал, что вы будете их трогать.

Вейл посмотрел на меня. Улыбнулся.

— Вы правы, — сказал он. — Но вы не в том положении, чтобы ставить условия.

Он поднял пульт. Показал мне.

— Помните?

Я помнил. Я смотрел на него. На пульт. На своих детей. И ждал.

Франклину нужно было ещё десять минут. Десять минут, которые казались вечностью.

— Расскажите мне о них, — сказал Вейл. — Что они любят? Что им снится? О чём они говорят?

— Они любят сказки, — сказал я. — Про драконов и рыцарей. Они любят рисовать. Они любят…

— Нет, — перебил он. — Не это. Что они говорят? Какие слова? Какие фразы?

Я понял. Он хотел знать, проявилась ли в них его память. Он хотел знать, работает ли программа.

— Они говорят на французском, — сказал я. — Иногда. Слова, которых мы не учили.

Вейл улыбнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, процесс идёт.

Он снова посмотрел на детей. Потом на меня.

— Вы знаете, почему я выбрал вас? — спросил он.

— Нет.

— Потому что вы сильный, — сказал он. — И упрямый. И любите их. Это важно. Любовь создаёт связь. А связь — это то, что мне нужно. Чем сильнее они привязаны к вам, тем легче им будет принять меня. Потому что вы научили их любить. А я научу их помнить.

Я смотрел на него. На человека, который говорил о моих детях как о проекте. Как о файле, который нужно загрузить. Как о сосуде, который нужно наполнить.

И в этот момент я понял, что не могу ждать.

— Прескотт, — сказал я.

Прескотт шагнул вперёд. Вейл поднял пульт.

— Стойте, — сказал он. — Или я нажму.

— Нажимайте, — сказал я. — Но знайте: если вы это сделаете, вы умрёте. Прямо здесь. Прямо сейчас. Вы никогда не получите то, что хотите. Никогда не продолжите себя. Никогда не увидите, как ваша память живёт в них.

Вейл посмотрел на меня. В его глазах появилось сомнение.

— Вы блефуете.

— Проверьте.

Мы стояли друг напротив друга. Двое мужчин. Один — умирающий. Другой — готовый убить. Между нами — двое детей. Шесть лет. Десять дней. И выбор, который определит всё.

В этот момент дверь за моей спиной открылась.

Франклин стоял на пороге. В руках у него был шприц.

— Готово, — сказал он.

Вейл обернулся. И в этот момент Прескотт бросился на него.

Пульт упал на пол. Вейл закричал. Прескотт схватил его за руки. Франклин подбежал и вонзил шприц ему в шею.

Вейл дёрнулся. Посмотрел на меня. На детей. На Франклина.

— Предатель, — прошептал он.

И упал.

На пол. Без движения. Без дыхания.

Я стоял и смотрел на него. На человека, который хотел забрать моих детей. Который убил мою жену. Который считал себя богом.

Прескотт проверил пульс.

— Мёртв, — сказал он.

Я закрыл глаза.

Джона проснулся. Посмотрел на меня. Потом на людей вокруг. Потом на человека на полу.

— Папа? — сказал он сонно. — Что случилось?

Я подошёл к нему. Сел на край кровати. Обнял.

— Ничего, — сказал я. — Всё хорошо. Ты в порядке.

Блайт тоже проснулась. Посмотрела на меня. На брата. На Франклина. На Прескотта.

— Я видела сон, — сказала она.

— Какой?

— Я видела человека, — сказала она. — Он говорил со мной. Он сказал, что придёт.

Я посмотрел на Вейла. На его тело. На его лицо, застывшее в последней гримасе.

— Он уже не придёт, — сказал я. — Больше никто не придёт.

Блайт улыбнулась. Закрыла глаза. И снова заснула.

Я посмотрел на Франклина.

— Ты сделал это.

— Да.

— Почему?

Он посмотрел на Вейла. Потом на меня.

— Потому что я устал бояться, — сказал он. — И потому что она была права.

— Кто?

— Женевьева. Она сказала мне однажды, что если я не выберу сторону, то в конце концов выберу неправильную. Я не послушал. Я выбрал неправильную. Но сейчас… сейчас я выбрал правильную.

Я кивнул.

— Мы всё ещё можем их спасти?

— Да, — сказал Франклин. — Материал у нас. Мы можем начать лечение завтра.

Я посмотрел на детей. На их лица. На их дыхание. На их руки, которые снова держались друг за друга.

Они были живы. Они были собой. Они были моими.

И этого было достаточно.

—

Эпилог

Через три месяца Джона и Блайт вернулись домой.

Лечение сработало. Франклин и его команда смогли стабилизировать их систему. Они всё ещё были особенными. Их иммунитет был сильнее. Их клетки делились иначе. Но они больше не боролись сами с собой. Они просто жили.

Елена осталась с нами. Она стала их няней. Она читала им сказки. Она играла с ними. Она рассказывала им о Женевьеве. О том, какой она была. О том, как она любила их.

Франклина я не убил. Но и не простил. Он работал в лаборатории, которую я построил в подвале дома. Он искал способ полностью удалить следы программы. Он не выходил за пределы территории. Он знал, что если попытается — я найду его.

Прескотт остался начальником охраны. Он больше не скрывал от меня ничего. И я больше не спрашивал.

Артура Вейла похоронили в закрытом гробу. Никто не пришёл на его похороны. Его империю разделили между наследниками, которые даже не знали, чем он занимался. Его лаборатории закрыли. Его данные уничтожили.

Но иногда, поздно ночью, я захожу в детскую и смотрю на своих детей.

И иногда Блайт говорит во сне фразу на французском.

И иногда Джона смотрит в стену так, будто видит что-то, чего не вижу я.

И тогда я вспоминаю слова Женевьевы.

«Лучше они умрут, чем станут кем-то другим».

Но они не умерли. И они не стали кем-то другим. Они стали собой. Просто собой. С небольшой тенью, которая всегда будет с ними.

Тенью у ворот.

Которая никогда больше не войдёт.

—

Конец.