Невозможные беременности сестры Эсперансы
Часть 2: Правда под вуалью
Доктор Палома прибыла в тот же день после обеда, с чёрным саквояжем в руке и серьёзным лицом, обрамлённым круглыми очками, которые она постоянно поправляла. Это была женщина лет пятидесяти, семейный врач в третьем поколении в этом краю, и она знала монастырь Святой Клары не хуже самих сестёр. Она наблюдала обе первые беременности сестры Эсперансы с растущим недоумением, записывая каждую деталь в блокнот, который всегда носила во внутреннем кармане пальто.
«Мать Каридад», — сказала она, переступая порог кабинета, — «я перечитала свои записи с прошлого раза. Есть кое-что, чего я не упомянула в официальном отчёте, потому что не знала, как это объяснить».
Мать Каридад закрыла за ней дверь и жестом предложила врачу сесть.
«Что именно?»
Доктор Палома достала блокнот и открыла его на странице, покрытой плотным почерком.
«Во время второй беременности я анализировала кровь сестры Эсперансы. Ничего аномального. Но я также взяла образец плацентарной ткани, на всякий случай, после родов. Результаты пришли мне три недели спустя».
Она сделала паузу, словно взвешивая каждое слово.
«В плаценте были генетические маркеры, которые не соответствовали ни Эсперансе, ни неизвестному отцу. На самом деле эти маркеры не соответствовали ни одному стандартному человеческому профилю, который могла идентифицировать наша лаборатория. Техник решил, что образец загрязнён. Я тоже так думала в тот момент. Я запросила повторный анализ».
«И что?» — спросила Мать Каридад, сжимая горло.
«Повторный анализ подтвердил первые результаты. Ткань была человеческого происхождения, но несла генетическую подпись… скажем так, неполную. Как будто часть генетического материала была намеренно удалена или заменена. Лаборатория классифицировала это как неубедительную аномалию и посоветовала мне не принимать это во внимание. Но я так и не смогла этого забыть».
Мать Каридад почувствовала, как холод пробегает по её затылку. Она подумала о медицинской ленте, которую подобрала этим утром, о её знакомом запахе, о том, как она упала возле стула, где стояла Эсперанса.
«Доктор», — медленно сказала она, — «вы когда-нибудь использовали такую медицинскую ленту в своих обследованиях здесь?»
Врач нахмурилась.
«Какую ленту?»
Мать Каридад открыла ящик стола и достала маленький кусочек белой ленты, завёрнутый в льняной платок.
Доктор Палома взяла его, рассмотрела на свет из окна, затем повернула между пальцами.
«Это не та лента, которую использую я. Моя бежевая, с крестиком, напечатанным каждые пять сантиметров. Эта белая, стерильная, и на ней стоит марка, которую я не узнаю».
Она достала из саквояжа маленькую лупу и поднесла к ленте.
«Здесь напечатан код бледно-голубым, вот здесь. “CL-7”. Это не код нашей больницы. И не код какой-либо известной мне аптеки».
Мать Каридад резко встала.
«Подождите здесь. Я вернусь».
Она прошла по коридору быстрым шагом, её сандалии стучали по каменным плитам. Она прошла мимо часовни, мимо трапезной, мимо маленькой лазаретной комнаты, где Эсперанса обычно сидела с детьми. Она толкнула дверь кельи молодой монахини, не постучав.
Комната была пуста.
Постель была застелена, простыни натянуты до идеала, подушка хорошо взбита. На комоде стояла маленькая статуя Богоматери, деревянные чётки и жестяная коробка, которую Эсперанса называла воспоминаниями о матери.
Мать Каридад никогда не рылась в вещах сестры. Это не было в её привычках и противоречило её совести. Но сегодня что-то в воздухе говорило ей, что время хороших манер прошло.
Она открыла коробку.
Внутри не было семейных воспоминаний. Там были флаконы. Десяток маленьких флаконов из янтарного стекла, подписанных от руки, с датами. Некоторые были пусты, другие наполовину полны прозрачной вязкой жидкостью. На каждом — надпись крошечными буквами: «Фолликул», за которой следовал номер и дата. Самый свежий был датирован прошлой неделей.
Мать Каридад почувствовала, как земля уходит из-под ног.
Она взяла флакон, поднесла к свету. Жидкость была прозрачной, почти бесцветной, с лёгким молочным оттенком. Она тщательно закрыла его и положила в карман своей рясы, затем закрыла коробку и поставила её точно на место.
Когда она вернулась в кабинет, доктор Палома стояла, скрестив руки, глядя на дверь.
«Что вы нашли?»
Мать Каридад положила флакон на стол.
«Я не знаю, что это. Но я знаю, где Эсперанса его прячет. И я знаю, что это не первый раз, когда она его использует».
Доктор Палома взяла флакон, долго его рассматривала, затем достала из саквояжа маленький прибор — портативный сканер штрих-кодов, который она использовала для карт пациентов.
«На колпачке есть код. Очень тонкий. Позвольте…»
Она провела сканером по колпачку. Прибор издал писк.
«“Клиника Ласаро. Отделение вспомогательной репродукции. Буэнос-Айрес”».
Мать Каридад застыла.
«Буэнос-Айрес? Это восемьсот километров отсюда».
«Да. И эту клинику я знаю по названию. Это частное учреждение, очень закрытое, которое практикует экстракорпоральное оплодотворение для состоятельных пар. Но несколько лет назад расследование выявило, что у них была и экспериментальная программа… исследования по генетической модификации эмбрионов. Правительство закрыло экспериментальное отделение, но основная клиника вновь открылась под другим названием».
Мать Каридад тяжело опустилась в кресло.
«Вы хотите сказать, что кто-то принёс эти флаконы сюда?»
«Я хочу сказать, что кто-то использовал эти флаконы на сестре Эсперансе. И я думаю, что этот кто-то не чужак».
Тишина, последовавшая за этим, была такой густой, что было слышно, как мухи бьются о стекло.
«Есть ещё кое-что», — продолжила доктор Палома, убирая свои инструменты. «Эта лента, которую вы нашли. Код “CL-7”. Я быстро проверила в телефоне. “CL” может означать “Клиника Ласаро”. А “7” может быть номером палаты или партии. Если это так, эта лента пришла прямо из их упаковочного отделения».
Мать Каридад встала и подошла к окну. Снаружи сёстры работали в огороде, согнувшись над рядами капусты и помидоров. Сестра Эсперанса была среди них, с младенцем в слинге на груди, другой ребёнок играл у её ног с маленькой деревянной лопаткой. Она выглядела такой спокойной, такой естественной, такой… обычной.
«Кто мог это сделать?» — прошептала Мать Каридад. «Кто в этом монастыре имел бы доступ к клинике в Буэнос-Айресе, умел бы манипулировать генетическими образцами и имел бы интерес делать Эсперансу беременной?»
Доктор Палома не ответила сразу. Она убрала блокнот, закрыла саквояж и посмотрела на Мать Каридад с выражением, которого та никогда раньше у неё не видела.
«Мать, я должна задать вам трудный вопрос».
«Задайте».
«Вы уверены, что сестра Эсперанса невиновна?»
Мать Каридад открыла рот, чтобы ответить, но остановилась. Слова, которые она собиралась произнести — «Конечно, уверена» — вдруг показались ей пустыми, как заученная формула.
«Я… я больше не знаю», — призналась она.
Доктор Палома медленно кивнула.
«Я тоже. Но я знаю одно: если кто-то сделал это с Эсперансой без её согласия, то этот человек опасен. А если Эсперанса соучастница, то она ещё опаснее, потому что она точно знает, как обмануть всех».
Она направилась к двери, затем обернулась.
«Я отправлю этот флакон и ленту на анализ в доверенную лабораторию в Санта-Фе. Это займёт два дня. А пока советую вам не оставлять Эсперансу наедине с детьми. И запереть свой кабинет».
Она вышла.
Мать Каридад осталась одна, положив руки плашмя на стол, взгляд потерян в пустоте.
Два дня. Два дня, чтобы узнать правду.
Но правда, она это чувствовала, уже была здесь, притаившись в тени, ожидая, когда на неё посмотрят в лицо.
—
Часть 3: Гроб
Первый день прошёл без происшествий. Эсперанса пела гимны с другими сёстрами, готовила еду, меняла пелёнки младенцу и читала Мигелю сказку перед сном. Она казалась совершенно счастливой, совершенно безмятежной, совершенно… нормальной.
На второй день Мать Каридад получила звонок от доктора Паломы в полдень.
«У меня есть результаты. Я буду в монастыре через час. Никому ничего не говорите».
В три часа дня доктор Палома сидела в кабинете Матери Каридад с коричневым конвертом в руке.
«Лента действительно произведена клиникой Ласаро. Партия CL-7, датирована тремя неделями назад. Флакон содержит среду для клеточных культур, обогащённую эмбриональными факторами роста. Проще говоря: это жидкость, используемая для сохранения эмбрионов перед переносом. И есть ещё кое-что».
Она достала из конверта лист бумаги.
«Я отправила генетические маркеры жидкости на анализ. Они соответствуют женскому профилю. Это не профиль Эсперансы. Это профиль женщины, которая была объявлена умершей два года назад».
Мать Каридад почувствовала, как кровь стынет в жилах.
«Умершей? Кто?»
«Некая Мария Елена Васкес. Она была исследовательницей в клинике Ласаро. Погибла при пожаре в лаборатории два года назад. Её тело было найдено обгоревшим. Но её ДНК была зарегистрирована в базах данных клиники. И эта жидкость содержит её генетический материал».
Мать Каридад встала и заперла дверь на ключ.
«Доктор, я не понимаю. Как женщина, умершая два года назад, может быть связана с беременностями Эсперансы?»
Доктор Палома положила лист на стол.
«Потому что Мария Елена Васкес, возможно, не умерла. Или, точнее, её тело, возможно, было найдено, но это была не она. Я провела исследование. У неё был брат, Рафаэль Васкес, который работал медбратом в клинике. Он исчез после пожара. И есть ещё кое-что».
Она сделала паузу.
«Рафаэля Васкеса видели в последний раз в Санта-Фе три года назад. Он навещал свою сестру в монастыре. В монастыре Святой Клары».
Мать Каридад медленно села обратно.
«Рафаэль Васкес… здесь?»
«Да. И я проверила регистры монастыря. Три года назад прибыла новая сестра. Её звали сестра Эсперанса. До этого её звали… Эсперанса Васкес. Сестра Рафаэля и Марии Елены».
Мир перевернулся.
Мать Каридад вспомнила Эсперансу в день её прибытия — застенчивую, кроткую, с большими чёрными глазами и робкой улыбкой. Она сказала, что пришла из монастыря в Буэнос-Айресе, что её воспитали сёстры, что она хочет посвятить свою жизнь Богу. Никто не проверил её документы. Никто не задал вопросов.
«Эсперанса — сестра Рафаэля и Марии Елены», — повторила Мать Каридад, словно пытаясь себя убедить.
«Да. И Рафаэль исчез. Но перед тем как исчезнуть, он, возможно, оставил здесь кое-что. Кое-что, что его сестра забрала».
Мать Каридад подумала о жестяной коробке, о флаконах, о датах. Она подумала о невозможных беременностях, о детях, которые все были похожи друг на друга, о чёрных глазах Эсперансы, которые не были похожи ни на чьи другие.
«Дети», — сказала она вдруг. «Дети… нормальные?»
Доктор Палома посмотрела на неё с бесконечной печалью.
«Я не знаю. Но если Мария Елена манипулировала эмбрионами перед смертью, и если Рафаэль принёс эти эмбрионы сюда, то дети Эсперансы могут быть… чем-то другим».
«Чем-то другим, чем что?»
«Чем-то другим, чем дети, зачатые естественным путём. Они могут быть клонами. Или генетически модифицированными детьми. Или носителями аномалии, которую мы ещё не понимаем».
Мать Каридад закрыла глаза.
Она подумала о Мигеле, о его смеющихся глазах, о его маленькой ручке, цепляющейся за её рясу. Она подумала о младенце, спящем на груди Эсперансы. Она подумала о ребёнке, растущем в чреве молодой монахини, ребёнке, который не был зачат ни любовью, ни волей Божьей, но рукой человека.
«Где Эсперанса сейчас?» — спросила она.
«В огороде. Собирает помидоры с другими сёстрами».
Мать Каридад встала.
«Нужно её допросить. Сейчас. Пока она не заподозрила что-то».
Они прошли через монастырь бок о бок, без единого слова. Послеполуденное солнце проникало сквозь витражи часовни, отбрасывая цветные пятна на плиты. Сёстры пели гимн вдали, тихую и медленную мелодию, которая, казалось, парила в воздухе.
В огороде Эсперанса стояла на коленях между двумя рядами помидоров с корзиной в руке. Младенец спал в коляске в тени смоковницы. Мигель играл с пластиковой лейкой, смеясь взахлёб каждый раз, когда вода брызгала ему на ноги.
Она подняла голову, когда они приблизились.
«Мать! Доктор! Каким ветром…»
Она осеклась, увидев их выражение.
«Нам нужно поговорить», — сказала Мать Каридад.
Эсперанса медленно встала, вытерла руки о передник и последовала за ними в кабинет.
Когда дверь закрылась, она была бледна, но спокойна.
«Вы нашли флаконы», — сказала она. Это был не вопрос.
«Да», — ответила Мать Каридад. «И мы знаем, кто ты. Эсперанса Васкес. Сестра Марии Елены и Рафаэля».
Эсперанса на мгновение закрыла глаза. Когда она их открыла, они были влажными, но лицо оставалось странно безмятежным.
«Я знала, что этот день придёт», — прошептала она. «Я знала, что не смогу лгать вечно».
«Почему?» — спросила Мать Каридад срывающимся голосом. «Почему ты это сделала?»
Эсперанса села на деревянный стул, тот самый, где Мать Каридад нашла ленту.
«Моя сестра Мария Елена была блестящей учёной. Она работала над проектом исследования фертильности. Она хотела помочь женщинам, которые не могли иметь детей. Но её директор, человек по имени доктор Ибарра, исказил её исследования. Он хотел создавать “идеальные” эмбрионы — без болезней, без дефектов, без… несовершенств. Он начал манипулировать эмбрионами без согласия родителей. Мария Елена узнала, что он делает, и пригрозила его разоблачить».
Она сделала паузу.
«Пожар в лаборатории не был случайностью. Доктор Ибарра заплатил кому-то, чтобы его устроить. Мария Елена погибла в огне. Рафаэль, мой брат, успел спасти несколько образцов — эмбрионов, которые Мария Елена создала перед смертью. Он принёс их сюда, в монастырь, потому что знал, что никто не станет искать их в таком месте. И он попросил меня их сохранить».
«А беременности?» — спросила доктор Палома. «Как ты это делала?»
Эсперанса опустила глаза.
«Рафаэль научил меня. Флаконы содержали замороженные эмбрионы. Он объяснил, как их размораживать, как имплантировать. Я никогда не спала с мужчиной, Мать. Клянусь. Но я выносила этих детей. Они мои. Они принадлежат мне».
«Это генетически модифицированные дети», — сказала доктор Палома. «Они могут быть опасны. Для себя или для других».
Эсперанса подняла голову, и впервые в её глазах вспыхнуло пламя гнева.
«Они не опасны. Они здоровы. Они умны. Они нормальны. Мария Елена создала этих эмбрионов, чтобы помочь бесплодным женщинам, а не чтобы создать монстров. Доктор Ибарра исказил её исследования, но эмбрионы, которые она создала, были чистыми. Я их выносила. Я их любила. И я буду продолжать их любить, что бы вы ни решили».
Мать Каридад встала и подошла к окну.
Она подумала о Церкви, о её законах, о её догмах. Она подумала о грехе, о вине, о прощении. Она подумала о детях, об их невинности, об их будущем.
«Где Рафаэль сейчас?» — спросила она, не оборачиваясь.
«Мёртв», — ответила Эсперанса. «Доктор Ибарра приказал его убить год назад. Поэтому у меня больше нет новых флаконов. Последние эмбрионы были имплантированы три месяца назад. Тот, кого я ношу сейчас, — последний».
Тишина вернулась.
Затем Мать Каридад обернулась.
«Нам придётся сообщить властям. Доктор Ибарра должен быть арестован. Но ты, Эсперанса… ты лгала. Ты обманывала всех. Ты использовала этот монастырь, чтобы скрыть то, что, как ты знала, было… спорным».
Эсперанса опустила голову.
«Я знаю. И я готова нести последствия. Но умоляю вас, Мать… не наказывайте детей. Они не сделали ничего плохого».
Мать Каридад долго смотрела на неё.
Затем сказала:
«Дети останутся здесь. С нами. Но ты должна уйти. Не сразу. После рождения ребёнка. И ты должна будешь сказать правду епископу. Полиции. Всем».
Эсперанса кивнула.
«Я сделаю это».
Доктор Палома собрала вещи.
«Я позвоню в полицию Буэнос-Айреса. У них есть дело на доктора Ибарру. С вашими показаниями, Эсперанса, они, возможно, смогут его арестовать».
Она вышла.
Мать Каридад осталась наедине с Эсперансой.
«Почему?» — спросила она ещё раз. «Почему ты всё это сделала?»
Эсперанса посмотрела на неё с бесконечной нежностью.
«Потому что я хотела быть матерью. И потому что я знала, что Бог в своём милосердии не осудит меня за то, что я дала жизнь».
Мать Каридад закрыла глаза.
Она подумала о гробе, который видела во сне прошлой ночью. Пустой гроб, без имени, без даты. Гроб всех её убеждений, которые только что рухнули.
Она открыла глаза.
«Иди к детям», — сказала она. «И готовься. Завтра мы пойдём к епископу».
Эсперанса встала, поклонилась и вышла.
Мать Каридад осталась одна в кабинете, руки сложены, взгляд потерян в вечернем свете.
Она знала, что ничего уже не будет как прежде.
Но она знала и то, что правда, даже болезненная, даже потрясающая, всегда предпочтительнее лжи.
И пока солнце садилось за холмами, она прошептала молитву — не за себя, не за Церковь, но за детей. За Мигеля. За младенца. За того, кто ещё не родился.
И за Эсперансу, монахиню, которая лгала, но которая также любила.
КОНЕЦ
